Но основным рассказчиком по-прежнему был я. Наши ночные бдения возобновились и стали теперь традиционными. Установился определенный ритуал — вначале Домовушка, занимаясь хозяйственными делами, вкратце пересказывал очередную серию "Марианны", затем мы садились за стол и пили чай, потом Домовушка мыл посуду, наливал мне чашечку молочка, чтоб было чем смочить пересыхающее горло, брал в лапки свое вязание, устраивался поудобнее, и я начинал рассказывать. Теперь я не пересказывал вкратце содержание той или иной книги — нет, мои слушатели требовали от меня подробностей и следили за перипетиями сюжета с тщанием и вниманием, делая мне замечания, если я что-то, по их мнению, упускал. К счастью, моя великолепная память позволяла мне справляться совсем неплохо. Я пересказал им "Дюну" Херберта, "Основание" Азимова, его романы про роботов, и романы про драконов Энн Маккерфи, и многое другое. Конечно, пересказ такого многотомного сочинения не вмещался в одну ночь, и мои повествования напоминали многосерийные фильмы. По окончании очередного сеанса мои слушатели обсуждали услышанное и прозрачными намеками пытались выведать у меня, что будет дальше — я, по традиции, восходящей еще к Шехерезаде, завершал ежедневную порцию рассказов на самом интересном месте.
Однажды к нам на огонек заглянул Ворон. То ли ему надоело притворяться, что он занимается серьезной научной работой, то ли он просто заскучал в одиночестве кабинета, возможно, что и замерз — на кухне, где нас было шестеро, и где постоянно кипел чайник, было не в пример теплее. (Вы спросите, а как же наш Петушок? — А никак, скажу я вам. Его не интересовали рассказы, ему не нужно было общение ни с нами, ни с кем иным. Ежеутренне и ежевечерне он докладывал Пауку, что на вверенном ему участке происшествий нет, заболевших и отсутствующих тоже — даже если Лады не было дома, — а потом отправлялся терроризировать Домовушку, требуя от него с интервалом в пять секунд: "Есть! Есть! Есть!..." Наевшись, он вспархивал на спинку кресла и спал там, сунув голову под крыло — пока его желудок не переваривал съеденное. Только на заре он несколько отвлекался и долго, со вкусом кукарекал, хотя и очень тоненьким голоском. А с заходом солнца он засыпал мертвым сном, и, по-моему, даже и пожар не пробудил бы его ночью. Но если Паук командовал подъем — днем ли, ночью ли, — Петух вскакивал и начинал кукарекать.)
Однако я отвлекся. Итак, Ворон залетел погреться, чему мы были не очень рады — я ожидал придирок, многословных высказываний и язвительной критики. В ту ночь я рассказывал им Сташеффа, "Чародей поневоле". При появлении Ворона я замолчал. Мои слушатели зароптали, как это бывает в кинотеатре, когда пленка вдруг рвется. Ворон добродушно захихикал, попросил чашку чаю, извинившись за свое вторжение, и сказал дружелюбно:
— Что ж ты, Кот, молчишь? Продолжай, я с удовольствием послушаю. Обязуюсь не перебивать.
Слушатели мои, получив к тому времени едва ли треть обычной порции, потребовали продолжения, я для приличия поломался немного и стал рассказывать дальше. Против ожидания Ворон не перебил меня ни разу, слушал с интересом, хотя и несколько хохлился на своем насесте.
— Ты там побывал? Где это находится?— спросил он, когда я закончил свое повествование.
— Нигде, конечно, — хмыкнул я. — Это же все фантастика.
— Фантастика? — переспросил Ворон, наклоняя голову к плечу и глядя на меня своими желтыми горящими глазами.
— Ну, да. Книга такая. Роман фантастический.
Ворон от изумления разинул клюв.
— Ты хочешь сказать, что это?.. Странно. Я прочел все издаваемые Здесь сказки, но никогда не встречался ни с чем подобным...
— Это не сказка, сказано тебе — фантастика. Есть такой жанр в литературе, в нашей и зарубежной. Научная фантастика, авантюрная фантастика, фэнтези и так далее...
— Что?! — Ворон подпрыгнул на насесте. — Ты хочешь сказать, что у вас Здесь существует серьезная магическая литература? Что у вас пишутся книги на такие темы? И что их много?
Я не мог понять, чему он так изумляется и почему так волнуется. Ворон перестал нервничать, взял себя в руки, то есть в крылья, и сказал очень спокойно и очень официально:
— Будь добр, зайди ко мне в кабинет.
...Ворон расхаживал по столу, заложив крылья за спину — ни дать, ни взять, полководец, вынашивающий план решающего сражения. Я слегка мурлыкнул, давая знать о своем присутствии. Ворон, не прекращая своего движения, махнул крылом: заходи, мол, — и я присел на стульчик, по-прежнему недоумевая. Потом недоумевать мне надоело, равно как и искать разгадку вопроса, зачем я понадобился его наимудрейшеству, и я задремал, и, кажется, даже сон успел увидеть, но скоро был пробужден весьма бесцеремонно, я бы даже сказал, грубо — болезненным щипком за ухо. Я взвыл.
— Прости, — кротко сказал Ворон. — В волнении я не соразмерил свои силы. Извини, если сделал тебе больно.
— Ничего себе! — ахнул я. Ухо горело. — Ничего себе "не соразмерил силы"! Мог бы будить более безопасным способом: похлопать по плечу крылышком, например. Или подать сигнал голосом.
— Я извинился, — по-прежнему кротко сказал Ворон. — Ты должен согласиться, что не каждый день происходят такие события, какое случилось сегодня, и мое волнение, и то, что я перестал на некоторое время владеть собой — мне кажется, это вполне понятно и вполне простительно.
— Но какое такое событие произошло сегодня, я что-то не соображу? Кроме того, что ты нарушил свое уединение и присоединился к нашей компании, не припоминаю никаких других событий. За что же ты мне чуть ухо не оторвал?
— Я извинился! — каркнул Ворон, теряя терпение. — И давай прекратим эту дискуссию, чтобы не терять драгоценного, и без того уже безвозвратно ушедшего времени! Если же ты неудовлетворен, то по окончании нашего разговора я позволю тебе отплатить мне тем же.
— То есть ущипнуть тебя за ухо? — саркастически хмыкнул я. — Хорошо. Только ты должен мне показать, где у тебя уши. Так что ты от меня хотел?
— Я? Ах, да! — Ворон потер лоб и снова заложил крылья за спину. — Из твоих слов, — начал он, расхаживая вдоль стола, — я вывел, что у вас Здесь существует целый пласт неизвестной мне литературы, которую можно отнести к магической. Я не буду останавливаться на причинах, почему, — он выделил голосом последнее слово, — почему я узнаю об этом только сейчас. Я не могу признать это своим упущением, так как в силу ряда обстоятельств не являюсь ни покупателем книг, ни абонентом какой-либо публичной библиотеки. Не скажу также, что виноват в том ты, хотя мог бы меня и проинформировать ранее, зная, чему именно я посвящаю все свое время и все свои силы.
— Но я не знаю! — возразил я возмущенно. — Я знаю только, что ты целыми днями читаешь сказки...
— Я не читаю! — возмущенно каркнул Ворон. — Я изучаю! Я продолжаю начатый Бабушкой труд по изучению Здешнего фольклора — сказок, легенд и мифов, — с целью определить, имеются ли какие-то сведения в вашем Здесь о наличии перехода между вашим Здесь и нашим Там. И, ежели таковые имеются, попытаться наладить этот переход. В поисках выхода, да-да, в поисках выхода, для возвращения домой...
— Погоди, погоди! — остановил я Ворона. — Не ты ли говорил, что фольклор в частности и произведения искусства вообще нельзя считать источником научных знаний? Помнится, ты еще с Ладой поссорился по этому поводу?...
— Да, то есть нет! — каркнул Ворон, теряя остатки терпения. — Я говорил, и повторю, что литература не есть источник фактических знаний, а только лишь творческое переосмысление действительности! Но — я подчеркиваю! — действительности! Для того, чтобы произведение искусства имело художественную ценность, оно должно быть прежде всего правдивым. Правда должна лежать в его основе, истина! Поэтому я ищу и извлекаю из сказок крупицы истины, которые относятся к посещению Здешними уроженцами нашего мира. И наоборот. И ты должен составить для меня список книг, то есть этой своей фантастики, в которых упоминается о переходе между мирами...
— Ворон, опомнись! — теперь уже заорал я. — Какая истина в фантастике! То есть там есть, конечно, правда характеров и логика событий, но не больше! Все, о чем там пишется, не существует! Это выдумка! Фантазия автора! Он придумывает миры и персонажей, придумывает сам, из головы берет! На самом деле, в реальности, всего этого не нет!
Ворон посмотрел на меня как-то странно. Я бы даже сказал, с жалостью.
— Откуда ты знаешь? — спросил он неожиданно спокойно. — Откуда ты знаешь, что ничего этого не существует?
— Ну, как это? — опешил я. — Знаю, и все. Выдумка это, и ничего более.
— А что такое выдумка? — вкрадчиво спросил Ворон. — Ты уверен, что знаешь, что такое выдумка и откуда она берется? Как она возникает? Может быть, человек, имеющий определенный дар, то есть то, что вы называете воображением, просто неким неизвестным пока науке способом получает информацию? О событиях, произошедших в других мирах? Реальных мирах, заметь! То, что миров — множество, считай доказанным нашим с Ладой Здесь пребыванием. Мы-то ведь — и это абсолютно точно — из другого мира!
— Откуда ты знаешь? — не сдавался я. — Ты что, видел этот мир? Ты его щупал? Тебе просто сказали, что ты — оттуда, а ты ничего и не помнишь даже! В том мире, как мне Лада говорила, ты просто был яйцом! Это уже Здесь ты вылупился! И тебе просто рассказали — Бабушка рассказала, что ты — не Отсюда, а Оттуда. Поэтому давай будем считать существование твоего Там гипотетическим. Чтобы избежать голословных утверждений.
— Утверждение лица, обладающего магическим даром, не бывает голословным, — устало произнес Ворон. — Ты не знаешь еще, что маг, даже начинающий, не может врать. Он может скрывать истину тем или иным способом, но врать напрямую маг не может. Он может заблуждаться, то есть принимать ложь за истину — мага, как любого человека, можно обмануть. Но сам он не может вымолвить даже и слова неправды. Поэтому Бабушке можно верить.
— А это ты откуда знаешь? Не сама ли Бабушка тебе это сказала? Но если она врала и в этом случае? Тогда и прежнее ее утверждение было ложью — я имею в виду утверждение о вашем происхождении из другого мира!
— Нет, это-то как раз не ложь! — покачал головой Ворон. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы Лада солгала?
— Нет, но это ничего не доказывает! Может быть, она врет хорошо. Талантливо. И ее на вранье просто еще не поймали.
— Никак нет, — по-прежнему покачивая головой, грустно сказал Ворон. — Она не умеет. Попроси ее что-нибудь солгать — и ты увидишь. Это невозможно.
— А подделка документов? Это же то же самое, что вранье — а она подделывала документы, и неоднократно, и Бабушка подделывала.
— Я же тебе объяснил — она не может произнести ни слова неправды. Физически не в состоянии. А подделка документов — это всего только отображение на бумаге несуществующих на самом деле событий и дат. Это не ложь в прямом смысле слова, то есть не высказанная ложь, понимаешь? Да что Лада — ты сам у нас всего только начинающий маг, но попробуй солги что-нибудь. Вот увидишь, у тебя не получится.
— Ну, какой же я маг! — засмущался я. Мне, конечно, было приятно слышать такое лестное о себе мнение. — Я так, подмастерье пока что... — я хотел сказать нечто иное: что я не маг, что пользоваться магическим прибором — еще не значит быть магом, что я вообще не хочу быть магом, а мечтаю опять превратиться в человека... В общем, я много чего хотел сказать.
— Подмастерье в магическом деле называется фамулус. Ученик то есть, — пояснил Ворон. — Ну, давай, попробуй, — подзадорил он меня. — Скажи, например, что ты — собака.
— Нет, зачем же ругать себя таким бранным словом. Я кот... То есть человек... То есть...
Я запутался.
— Ну, хорошо, скажи... Скажи, что ты — птичка. Это ведь не бранное слово?
— Нет, — согласился я. — Не бранное. Я... я... я...
Я не смог. Как я ни пытался назвать себя птичкой, у меня ничего не получалось. То есть слова из меня не выдавливались. До тех пор, пока я не придумал такой вариант:
— Где-то в глубине своей души я — птичка...
— Что означает, что в птицу тебя тоже можно было бы трансформировать, — заметил Ворон глубокомысленно, скорее для себя, чем для меня. — Вот видишь, а без оговорок утверждать, что ты есть птица, ты уже не можешь, потому как это будет вранье. Ложь, говоря иначе. Возвращаясь же к нашим баранам, я повторю — будь добр до завтрашнего утра составить мне полный список...
— До утра я не успею, — прервал я его. — И список полный я не составлю. Фантастики сейчас развелось слишком много, я не упомню даже то, что читал, не говоря о том, чего не читал. И при чем здесь бараны?
— Неважно, — сказал Ворон. — Значит все, что упомнишь — чтобы утром у меня на столе был список. Спокойной ночи! — Он вылетел из кабинета, а я остался сидеть на стульчике перед пишущей машинкой. В машинку был вставлен листочек.
Как на грех, и как это всегда бывает, все перепуталось в моей голове. Если я помнил название, я никак не мог сообразить, кто автор. Или же точно зная, что вот у этого автора есть роман о том-то и том-то, с многочисленными мирами и переходами между ними, я никак не мог вспомнить название книги. Или же из моей головы вылетело все — и автор, и название, зато осталась в памяти обложка и сюжет.
Кое-как, с грехом пополам, я настучал списочек из пяти или шести книжек. Помнится, там был Сташефф с его чародеем и с его магом, "31-е июня" Пристли, и что-то еще. Во всяком случае, Ворон получил требуемое, и вручил наутро Ладе исписанный мной на машинке листочек с поручением найти требуемые книги как можно быстрее.
Вот так все и началось — я имею в виду трудовые будни на моем новом поприще. Конечно, я сам этого хотел — когда с такой настойчивостью добивался у Лады позволения носить магопенсне и обучения плетению магионной сетки. Но я же не знал, чем это все закончится! А закончилось все очень для меня невесело.
О, где вы, беззаботные деньки минувшего лета! Где вы, ночные чаепития и неторопливые беседы за чашечкой чая с молочком или же — изредка, чтоб не привыкать чрезмерно к такой роскоши — со сливочками, густыми, и жирными, и божественного вкуса!... Где вы, приятные пробежки по соседским кухням, небезвыгодные в гастрономическом отношении и безусловно полезные для здоровья!...
Увы мне! Всего этого я был теперь лишен. Денно и нощно я занимался теперь с Вороном, или — когда позволяло время и было на то у Лады желание — с ней, с нашей Ладушкой, нашей чародейкой. Я заучивал наизусть заклинания и наговоры, зазубривал заговоры и рецепты, учился распознавать полезные и вредные растения, а также существа и вещества. На мои робкие попытки протеста — дескать, мне это все не нужно, и вряд ли когда-нибудь пригодится, Ворон отвечал только одним способом — очень больно клевал в темечко.
— Мне лучше знать, что тебе пригодится, что нет. И вообще, учу, как умею — как меня учили, даже нет, меня еще не так учили! — каркал он раздраженно. — Человек не может знать, что ему пригодится, и, чем больше он узнает в процессе обучения, тем легче ему потом, в процессе применения своих знаний на практике.
