Товарищ Гроза - 4

Однако даже моих скудных познаний хватало, чтобы ответить однозначно: внутрь главной пирамиды надо лезть обязательно. Просто потому, что в моем родном двадцать первом веке если туда и пускают, то по строгому графику и за очень приличные деньги. И ладно бы деньги — никто и никогда не позволит мне написать на стене что-нибудь в духе: 'Ося и Киса были здесь'. Ну, или 'Ваня и Люба'. Древние плиты, видевшие многие династии фараонов, рассвет и закат империй, да что там империи, расцвет и закат богов, так и просились стать свидетелями нашей скромной прогулки.

И опять же, если Сфинкс сейчас 'без грима', то и внутренности пирамиды тоже. Такие кадры в будущем будут цениться если не на вес золота, то просто своей редкостью. Другой вопрос: как там хоть что-то снять? Если получится просочиться внутрь без свидетелей, я вытащу из пространственного кармана одну из пластиночных камер, к которой припасены магниевые вспышки.

Гид-офицер оказался абсолютно прав: пыльно, тесно и чертовски темно. К счастью, вместе с нами в этот душный лаз никто не попёрся. Да и в качестве охраны снаружи всех бойцов оставили, чтобы с гарантией никто не помешал. Поэтому я смог провернуть любимый фокус — забрал спутников в инвентарь, спустился сам по узкому проходу и выпустил их уже в главной камере.

Вы когда-нибудь пробовали фотографировать с магниевой вспышкой? А делать это внутри пирамиды Хеопса? Я как-то напрочь забыл детский опыт, когда мы из этого самого магния мастерили бомбочки. Вспышка-то там мощная, но дыма от неё ещё больше. Но я упёртый: если уж решил — сделаю.

К сожалению, уже после первого общего кадра наслаждаться процессом пришлось мне одному. Магниевая гарь моментально заполнила камеру царя, так что дышать стало нечем. Я-то мог нырнуть в пространственный карман, 'глотнуть' там чистого воздуха и вернуться обратно, а вот у остальных такой номер не прошёл бы — внутри они находятся в стазисе и помочь мне с экспозицией не могут.

К тому же Любовь Орлова категорически отказалась оставлять автограф на древних камнях, обозвав меня вандалом. Так что пришлось ограничиться всего несколькими снимками. Зато какими! Таких фотографий — с резкими тенями от магния и в аутентичной пыли сороковых — точно нет ни у одного египтолога в мире. И лучше их ни одному из них не показывать. Удар точно хватит.

Ну и какое же посещение Египта без фотографии на верблюде? В моё время египтяне, как и любые прочие арабы, практикуют один старый трюк: залезть на верблюда ради снимка стоит один доллар, а вот слезть с него — уже десять. Сам я в Египте до этого не бывал, но знакомые рассказывали.

Один друг даже хвастался, что с ним такой номер не прошёл — он просто взял и спрыгнул. Тоже можно, только далеко не у всех физические возможности позволяют так поступить: песок-то вокруг мягкий, но и верблюд, прямо скажем, животное немаленькое. Высота горба в сочетании с непредсказуемым характером пустынного транспорта отобьёт охоту так поступать у многих.

Как оказалось, в 1941 году до таких высот сервиса еще не додумались. Мы заплатили погонщику всего один фунт, и вся наша компания могла фотографироваться, залезать и слезать столько, сколько душе угодно. Тот терпеливо выполнял все пожелания. Верблюд тоже. Дикие люди, совершенно не понимают достижений цивилизации!

Ну а какой же я попаданец без прогрессорства? Хозяин верблюда говорил по-английски не сильно хуже меня, так что общий язык мы нашли быстро. Вот я и изложил ему бизнес-план из будущего, не упоминая, конечно, истинное происхождение. Суть проста: вход — рубль, выход — два. То есть плата за то, чтобы взобраться на горб, должна быть чисто символической, а вот за право коснуться земли ногами нужно требовать доллар, фунт или что там у них за валюта сегодня в ходу.

Надо было видеть его глаза. 'А что, так можно было?!' — читалось на лице без всякого переводчика. В голове бедного погонщика явно происходила масштабная переоценка ценностей.

— И о чём вы там шушукались? — подозрительно спросила Любовь Орлова.

— Да так, ничего особенного, — честно ответил я. — Просто познакомил представителя местного населения с достижениями великой египетской цивилизации двадцать первого века.

После чего всё-таки пересказал ей суть идеи. Ну а что такого? Через полвека они сами до этого дойдут, так пусть начинают внедрять передовой опыт уже сейчас. Глядишь, в самом деле разбогатеют.

А на шахты в Саккару мы так и не поехали. Я решил, что оно того не стоит. Дело в том, что в моем времени другие попаданцы уже успели привезти в двадцать первый век все египетские сокровища, причем не по одному разу. Ну и зачем мне быть третьим, четвертым или даже восьмым в очереди за маской Тутанхамона? Я постараюсь придумать что-нибудь пооригинальнее. А если не выйдет — что ж, несколько тонн золота в слитках ничуть не хуже, чем то же самое золото в виде древних изделий.

Немного иллюстраций у подножья пирамид и не только:

https://author.today/post/851303

Глава 15 Архипелаг

Из Гизы мы вылетели на британском 'Аустере'. Найти пятачок в пустыне, который никто не видит, и взлететь проблем не составило, так как машина уверенно оторвалась от песчаной поверхности. На самом деле га нём лететь было совсем недалеко, всего лишь до Нила. Понятно, что не до любой его части, а тоже там, где не будет лишних глаз, мешающих соблюдению секретности.

Думал, что придётся прыгать, но нет, Маша Воронова нашла свободный участок, на который 'Аустер' сел без проблем. Оно и понятно, ведь этот самолёт хоть и английский, но тоже способен сесть и взлететь почти где угодно. Не так хорошо, как 'Шторьх' или У-2, но тоже неплохо.

На берегу Нила британский пассажирский биплан я спрятал в инвентарь и достал вместо него летающую лодку 'Сандерленд'. Мы перешли на борт и полетели дальше уже на этом огромном монстре, чьи габариты внушали почтение.

Опять пришлось доставать из инвентаря нашего инженера высотника, который переквалифицировался в двигателисты. Чем мне не нравится летающая лодка, что требуется дополнительный обслуживающий персонал. Если без пулемётчика обойтись можно, то без инженера уже нельзя. И зачем спрашивается такое конструировать?

Максимальная скорость 'Аустера' составляла около ста восьмидесяти восьми километров в час, тогда как 'Сандерленд' мог развивать двести сорок восемь километров в час в крейсерском режиме и до триста тридцати шести на максимуме. Огромная разница в дальности полёта также играла роль: если биплан мог преодолеть всего четыреста пятьдесят километров, то морской гигант покрывал расстояние в четыре тысячи пятьсот километров без дозаправки. Мощность четырёх двигателей 'Бристоль Пегасус' обеспечивала тяжёлой машине стабильный ход над водной гладью.

И хотя все наши самолёты были оборудованы специальными шлангами, позволяющими дозаправиться из инвентаря прямо в воздухе, все-таки занятие это не самое удобное. Поэтому чем реже приходится такое делать, тем лучше.

Вообще-то по скорости выигрыш оказался не таким уж и большим, если учитывать общее время в пути. Но выбор в пользу летающей лодки был не только из-за этого. Дальше нам лететь над Красным морем, а тут всё-таки лодка лучше, чем просто сухопутный биплан или моноплан. Хотя в этом регионе оба самолёта не привлекали особого внимания и были привычным явлением для местных военных патрулей.

Надёжность при посадке на воду в случае отказа мотора стала дополнительным аргументом. В случае чего я могу просто всех забрать в инвентарь вместе с самолётом и прыгнуть с парашютом. Но делать это в воду как-то неохота.

Летели мы не куда-то наугад, а на острова Красного моря, конкретно — на архипелаг Дахлак в Эритрее. Курс был проложен и осталось добраться до цели.

Откуда я вообще вспомнил про эти скалы в Красном море? Спасибо Сашке Ковальчуку, однокурснику по институту связи. В середине девяностых, когда мы под дешёвое пиво ностальгировали по великой империи, он травил байки про своего отца — каперанга. Тот в восьмидесятых служил на Нокре. Эти рассказы тогда казались чем-то бесконечно далеким и почти сказочным.

Сашка описывал это место как 'филиал рая с привкусом солярки': ослепительно белый песок, кораллы, в которых рыбы больше, чем воды, и жара такая, что плавились даже мозги. Но это летом, а зимой там идеальные плюс двадцать пять — двадцать восемь градусов по Цельсию. Именно то, что нам нужно. Отец ему рассказывал, что до прихода Союза там была итальянская база, а до итальянцев — вообще только песок и редкие рыбаки на лодках. Контраст между военной службой и первозданной природой архипелага врезался в память на десятилетия.

Среди множества мелких островков выбирали с неба тот, у которого пляж получше. Причём выбирал вовсе не я, а Маша Воронова. Что неудивительно: ей же на этот песок сажать самолёт, а не мне. С другой стороны, если берег подходит для посадки, то и для купания, загорания и всего прочего он тоже подойдёт идеально.

Понятно, что летающая лодка садится вовсе не на песчаный пляж, а на воду. Но потом её надо где-то припарковать, то есть на том же пляже. Так что выбор всё равно был за пилотом. Тем более что архипелаг состоял из буквально сотен мелких островков, выбирай любой.

Как‑то само собой получилось, что на пляжном курорте со мной оказались сразу две спутницы. Не любовницы — подчеркиваю, а просто спутницы. А то странно бы вышло: Маша меня сюда привезла, я вытащил Любовь Орлову из инвентаря, а саму лётчицу спрятал обратно в карман? Подобный поступок выглядел бы по меньшей мере неблагодарно. А вот Аркадия Гривозубова, которому спирт не выдавать, я ничуть не смущаясь отправил в пространственный карман. Это Маша мой неизменный пилот, а инженер только изредка нужен.

Правда, купальники изначально готовились только для моей подруги, но вряд ли из‑за этого возникнут проблемы — уж она как‑нибудь с Машей поделится. Тем более что в закромах у неё заготовлено много всего и разного, на любой вкус и размер. Мы же вместе их и готовили, причём не по местной моде, а по привычной для моего времени. Такие наряды явно не остались бы незамеченными на любом обычном пляже. Ещё одна из причин выбрать для отдыха необитаемый остров.

Поначалу была идея устроить совсем 'дикий' отдых: костёр, палатки, гитара и всё такое прочее. А потом я вдруг понял, что мои спутницы такую романтику могут и не одобрить. Им этого лесного быта и так уже выше крыши хватает. Прекрасно помню: как только мы построили свою бытовку повышенной комфортности, Любовь Орлова больше за её пределами ни разу и не ночевала.

Имею в виду именно в лесу. Дорогая съёмная квартира в Варшаве или ещё более дорогие отели в Стамбуле и Александрии, конечно же, совсем другой разговор. То же самое и Маша в своей, считающейся командирской бытовке. Официально‑то это — штаб авиаполка нашей дивизии, но и санузел, и полноценное спальное место там имеются. Что характерно, Воронова всегда ночует только там, а не в палатках.

И совсем неважно, что в Союзе сейчас поздняя осень и там уже холодно, а на этом островке — самый разгар лета. Нет, если я заявлю, что отдыхать надо по‑спартански, девушки возражать не станут, но вряд ли им это принесет много радости. Если честно, мне самому такой экстрим тоже ни к чему. Так что не стал заморачиваться с палатками, а пошёл искать ровную площадку под наши бытовки.

Площадку нашёл быстро — чуть поодаль от кромки воды, где песок был потверже, чтобы домики не перекосило. Первым делом выставил 'командирскую' бытовку Маши, затем нашу с Любовью. Между ними натянул широкий брезентовый тент — кондиционеров у нас, понятное дело, не было, так что спасаться от жары предстояло естественной вентиляцией и глубокой тенью. Следом извлёк из инвентаря складные шезлонги и столик. Уютный лагерь материализовался среди пустынного берега всего за несколько минут. Да, инвентарь — это вещь. Представил сколько времени на всё то же самое затратил бы без него. Это не говоря о самой доставке.

Британский 'Сандерленд' так и остался стоять у самой кромки прибоя, картинно сев там на мель. Маша, прежде чем уйти переодеваться, долго возилась с ним, проверяя крепления и состояние поплавков. Для неё машина была важнее любого пляжа. У этой летающей лодки была возможность 'выкатываться' на берег при наличии специальных колесных шасси, но у нашего борта они почему-то отсутствовали.

Потом я строил внешний душ. Очень важная деталь, учитывая, какое солёное тут море. Да, конечно же, в обеих бытовках есть санузлы и свои души, но лучше сделать отдельный просто на улице, а то не набегаешься. Даже эту двухсотлитровую бочку придётся пополнять чаще, чем хотелось бы. Благо воды взял с запасом.

Пока занимался установкой переносного бака для душа (вода в нём на таком солнце нагрелась почти мгновенно), из бытовки донеслось оживлённое шушуканье. Нет, я не подслушивал. Честно! Вот совсем. Просто когда у тебя девятка в таком параметре, как восприятие, не расслышать чужой разговор можно разве что специально заткнув уши пальцами. Да и то без гарантии. Обострённые чувства в подобных ситуациях порой оказывались весьма сомнительным преимуществом. А порой, наоборот.

— Люба, ну это же совсем... оно же ничего не закрывает! — голос Маши звучал растерянно и даже слегка напуганно.

— Глупости, Машенька! Тут на сотни миль и ещё больше километров ни одной живой души, кроме Ивана. А загар ляжет ровно, без этих ужасных белых полос на плечах. Примеряй вот этот, бирюзовый, он под твои глаза идеально подходит.

Я усмехнулся. Особенно аргументам подруги, которая сейчас повторяла то, что говорил ей до этого сам. И ещё один забавный момент бросился в глаза (точнее, в уши). Насколько могу припомнить, командир авиаполка нашей дивизии Маша Воронова к дивизионному комиссару нашей же дивизии Любови Орловой обращалась всегда и исключительно или 'Товарищ Орлова', или по имени-отчеству. Практически с первого дня они были на 'ты', но всё равно по имени-отчеству. А сейчас вдруг — просто Люба. Или если отложили в сторону одежду, то и отчество можно туда же?

И ещё один момент. Прекрасно помню, как и Любовь Орлова, и Маша Воронова в Александрии, в закрытом клубе в закулисье фотографировались в гаремных нарядах как по отдельности, так вместе со мной, так и с целой толпой танцовщиц кабаре. А ведь если подумать, тот наряд от современного бикини мало чем отличается. Да, убрать шаровары из абсолютно прозрачной ткани, такие же рукава и коротенькие жилетки — что останется? Вот примерно бикини и останется. Парадоксально, как наличие пары прозрачных лоскутов способно в корне изменить женское восприятие допустимого.

Но там можно, а на пляже почему-то вдруг нельзя. Причём там были свидетели, хотя бы те же танцовщицы и фотограф, а тут нет никого. Девушки вообще странный народ, и логика у них тоже странная. 'Не смотри, я сейчас переоденусь'. А в переодетом виде она оказывается вообще без ничего. Но всё равно не смотри. Впрочем, спорить с этим неписаным кодексом поведения дело заведомо безнадёжное и даже опасное.

Если девушки были в бикини, то сам я предпочитал другой наряд. Обыкновенную гавайскую рубашку и шорты. С шортами понятно — тут даже заморачиваться не пришлось, взял те самые от британской тропической формы или костюма для сафари. Ну а гавайская рубашка — это мой, так сказать, вклад в дело прогрессорства. Маленький шаг для моды, но огромный скачок для личного комфорта.