Игры... И теория

— Флорес.

Она вздрогнула. Меркулов стоял в двух шагах, прислонившись к косяку, и смотрел на неё с тем выражением, которое она уже научилась распознавать. Офицер явно что-то заметил и откинул привычный образ "своего".

— Лейтенант.

— Ты сегодня отсутствуешь, — констатировал он. — Думаешь о чём-то, что явно не связано с методикой.

Диззи заставила себя выпрямиться, убрать накатившую от мыслей дрожь из пальцев.

"Не трави душу..."

— Всё нормально, лейтенант. Просто устала.

— Усталость я вижу, — он кивнул на её лицо. — Только дело явно не в этом... — Меркулов распрямился, доставая из кармана маленький металлический шарик. — Давай-ка проверим. Скажешь, в какой руке, — он сжал шарик в кулаке, спрятал руки за спину, потом вытянул оба кулака вперёд. — Простая вероятность или-или.

Диззи посмотрела на его руки. Левая, правая — обе одинаковые, без намёка или каких-нибудь физических подсказок. Она закрыла глаза и попыталась почувствовать, как и ранее. Но вместо образа шарика в голову полезло другое: лицо матери, запах лаванды, дата...

— Флорес, — голос Меркулова вернул её в реальность. — Ты думаешь, а не чувствуешь.

— Я пытаюсь, лейтенант, — мрачно ответила Диззи, с вызовом глядя в глаза Виктору.

— Пытаться не равно делать, — спокойно выдержал взгляд разведчик. — Выполняй.

Она снова закрыла глаза... Но в голову упорно лезли воспоминания и вообще что угодно, кроме требуемого.

— Левая, — сказала она наугад, чтобы не молчать.

Меркулов разжал кулак. Шарик был в правой.

— Неверно, — спокойно сказал он. — Не страшно, конечно... Но показательно. Пойми простую штуку... Дар не спит, Изабель, — чуть потеплел его взгляд. — Ты его глушишь сама, и чем бы ни была занята твоя маковка — оно мешает.

Офицер убрал шарик. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, от которого Диззи хотелось провалиться под землю.

"Какая из меня к чертям разведчица..."

— Я не спрашиваю, чем именно. Но если ты не научишься отключать это как минимум на время задания — ты станешь обузой.

Он не ждал ответа, а потому развернулся и ушёл обратно в аудиторию, не оборачиваясь.

Диззи осталась стоять, глядя на пустой коридор. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулак, вдохнула глубоко, выдохнула. Ей стоило большого труда подавить неуместный порыв выплакаться...

"Он прав. Я боюсь, что если откроюсь — даже себе — то не смогу больше молчать... А если не смогу молчать..."

Она прислонилась к стене, закрыла глаза, пытаясь успокоить себя... Но мысли о матери хлынули с новой силой. Она не знала, уехала ли мать из Буэнос-Айреса. Связь с внешним миром на базе была почти нулевой — только официальные каналы, только служебные запросы... Курсанты не могли просто взять и позвонить... И она не была исключением.

Кубрик

Отбой дали часа полтора назад или, может быть, два. Диззи давно перестала ориентироваться во времени. Окончательно затёртое рутиной и однообразными коридорами чувство времени работало с ошибкой.

"Плюс-минус хер знает сколько..."

Карл спал на соседней койке, свернувшись калачиком под тонким одеялом, и дышал ровно, глубоко, с редким присвистом, который казался почти неприличным. Сирано в своей клетке давно затих, свернувшись клубком в углу.

Диззи лежала на спине, уставившись в серый, ничем не примечательный потолок, и не могла уснуть.

Тело было тяжёлым — после сегодняшней физподготовки мышцы ныли привычной, почти ласковой болью, но это не помогало. Сон не шёл, потому что голова была переполнена, как забитый на отказ коммуникатор, который пытается принять ещё одно сообщение, но уже не имеет ни одного свободного бита памяти. Только у Диззи память была забита не файлами и протоколами...

Сегодня днём Меркулов проводил с ней индивидуальное занятие. Не в аудитории и не в спортзале, а в маленькой, пустой комнате с голыми стенами, где они сели друг напротив друга, и лейтенант сказал, что теперь она будет учиться закрываться по-настоящему...

Она пыталась. Закрывалась, открывалась, снова закрывалась, чувствуя, как Меркулов оценивает её усилия по тому, как меняется выражение её лица, как напрягаются мышцы, как бьётся пульс и меняются эмоции...

"Заебало!.."

Она перевернулась на бок, поджала колени к животу, обхватила их руками, глядя на спящего Карла. В полумраке его лицо казалось чужим, почти мальчишеским — без обычной взрослой настороженности, без той тени, которая ложилась на него в бодрствовании. Возникало иррациональное желание разбудить его и сказать: "Я знаю, что будет, что через несколько месяцев на Буэнос-Айрес упадёт метеорит и начнётся война, и город перестанет существовать, и моя мама там, и я не знаю, уехала ли она, и я ничего не могу сделать, потому что если я скажу то меня спросят, откуда я знаю, а я не смогу ответить, потому что правда звучит как бред сумасшедшего, а ложь раскусят..."

...но она не разбудила. Она даже не пошевелилась. Только сжала пальцы на коленях так, что ногти впились в кожу.

"А что, если маскировать?" — подумала она, и эта совестная мысль была отнюдь не нова, уже не в первый раз отравляя разум. — "Что, если сказать, что мне пришло озарение? Что этот ёбаный дар вдруг показал мне картинку будущего — падающий камень, взрыв, дым?.. Это было бы почти правдой... Я действительно видела будущее, на последнем матче, и на тесте с картами... Значит, я могу сказать, что это обострилось?.. Что я увидела Буэнос-Айрес?.."

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыл образ — город, который она знала с детства, его улицы, его запахи, его беспокойный, живой шум... И этот же город — в огне, в котором всё сгорало, оставляя лишь пепел, память и боль... Она видела это в прошлой жизни. Видела своими глазами, когда в ужасе смотрела репортаж с сослуживцами, и не могла поверить, что её дом, мама, детство, школа, друзья и большая часть жизни просто исчезли...

"Если я скажу, и мне поверят, я смогу спасти её... Спасти миллионы... Но если не поверят — или поверят не так, как мне, сука, надо — меня начнут проверять... А что увидят проверяющие, когда залезут в мою голову?.. Увидят, что я скрывала это, что я знаю будущее не потому, что дар показал, а потому что я уже жила в этом будущем, сдохла и вернулась... И тогда меня уже не спасут... Да вообще ничего не спасёт блять! Будут препарировать, как аркелианского песчанника, пока не выяснят, как такое возможно..."

Она открыла глаза и уставилась в потолок. Тишина давила, не принося привычного спокойствия. Чёртова вентиляция тихо гудела, и этот гул казался ей сейчас злой насмешкой.

"А если промолчать?.." — стыдливо спросила она себя. — "Если ничего не говорить, продолжать делать вид, что я нихуя не знаю, и ждать, пока метеорит упадёт?.. Я буду знать, что могла предотвратить, но не предотвратила... Я буду знать, что моя мама, возможно, погибла, потому что я побоялась... А осилишь такую жизнь, сука?.."

Она не знала. И это незнание было тяжелее любого страха... Она снова перевернулась. На спину, потом на живот, потом снова на бок, и каждый раз тишина давила всё сильнее, а мысли путались, как нитки в клубке, который размотался и никак не хочет собираться обратно.

Карл всхрапнул во сне, и Диззи вздрогнула, но он даже не проснулся — только перевернулся на другой бок и затих. Сирано в клетке зашуршал, устраиваясь поудобнее... Вновь пришла тишина.

"Я не знаю, что делать..." — мысль отозвалась тонким звоном отчаяния. — "Я не знаю, правильно ли скрывать, и правильно ли говорить, и где та ебучая грань, за которой кончается разумная осторожность и начинается трусость... Или предательство... Или безумие..."

Она закрыла глаза и попыталась представить, что её разум — это комната без дверей, как учил Меркулов, а не просто абстрактная стена. Стало чуть легче. Чуть...

"Дура, ты должна решить... Обязана..."

Усталость навалилась внезапно, как панель десантного бота на землю. Мысли начали путаться, распадаться на обрывки, окончательно теряя связь друг с другом, и Диззи перестала сопротивляться, позволяя себе провалиться в темноту.

ГЛАВА 8.5: Сон

Ничего. Не темнота. Даже не пустота. Просто ничего...

Она есть, но её нет. Она помнит, но не знает, что помнит. Она чувствует, но не может назвать чувство. Вокруг бесконечная, тихая, ледяная гладь. Без дна, верха или времени...

А потом приходит звук.

Сначала — как сквозь вату. Глухой, ритмичный, чужой. Потом всё громче, ближе, невыносимее... Это её сердце. Оно бьётся, но не в груди — где-то снаружи, отдельно от неё, как маятник в пустом зале.

— Ты умерла, — говорит голос. Свой. Не свой. Женский. Мужской. Детский. Все сразу. — Ты умерла, Диз...

Она хочет послать, потому что вот же — она слышит, она есть!.. Но губ нет. Языка нет. Только мысль, которая пульсирует, как открытый нерв.

— ...но не до конца. Ты всегда была неправильной...

Перед глазами ничего. А потом всё.

Потолок. Трещины. Семь.

Она лежит на кровати в общежитии, и лаванда душит её, затекает в нос, в рот, в лёгкие... Подушка пахнет порошком... Но под подушкой не рука. Жало. Огромное, чёрно-багровое, оно шевелится, тычется в ладонь, и она не может убрать руку, потому что руки нет... Есть только жало.

— Проснись, — шепчет кто-то из стены. — Ты уже проснулась.

Диззи открывает глаза. Она стоит посреди поля боя. Пи. Белый песок, чёрное небо и тела вокруг. Не жуков... Людей. Рико, Кармен, Карл, Линда, Томми, Мама... У всех открыты глаза. Все смотрят на неё.

— Ты видела, — говорят они хором. — Ты знала.

Она хочет закричать что не знала, но из горла выходит только кровавая пена. Она падает на колени, и песок становится мокрым, липким.

— Ты знала, что умрёшь. И всё равно пошла.

— Нет!

— Ты знала, что мама погибнет. И не позвонила.

— НЕТ!

— Ты знала, что метеорит упадёт. И промолчала!

Она закрывает уши. Но голоса внутри...

Вспышка.

Она сидит в странном кресле, неудобном и холодном... Вокруг пустота. Та, где есть всё, но ты не можешь коснуться ничего. Как будто она застряла между двумя ударами сердца...

Перед ней экран. На экране она сама. Маленькая, лет пяти, в жёлтом платье. Диззи смотрит на ребёнка и не узнаёт себя.

— У неё был дар, — говорит голос. Теперь это голос Загуты, белый, слепой, спокойный. — Латентный. Спал. Ждал.

— Чего ждал? — спрашивает Диззи. И слышит свой голос. Он есть. Он настоящий.

— Смерти, — отвечает капитан. — Или боли. Иногда только это может разбудить.

Картинка меняется. Девочка в жёлтом платье сидит на ковре, складывая кубики. Рядом мама... Что-то говорит и улыбается... Диззи-ребёнок поворачивает голову и смотрит прямо на неё, на взрослую Диззи, которая наблюдает откуда-то из будущего.

— Ты меня видишь? — шепчет Диззи.

Девочка кивает. И улыбается. Улыбка у неё странная, слишком взрослая, слишком понимающая...

— Я всегда тебя видела! — радостно говорит ребёнок. — Ты просто не знала!

Снова вспышка.

Она в операционной. Над ней лампы, белые, стерильные, режущие глаза... Вокруг люди в масках. Она привязана к столу. Руки, ноги — всё сжато тисками.

— Не бойтесь, курсант, — говорит кто-то. — Это не больно...

— Где я?

— В своей голове. Там, где ты хранишь свои маленькие тайны...

Она дёргается, но не может пошевелиться. Что-то подносит к её виску тонкую иглу... Длинную, холодную...

— Сейчас мы посмотрим, что ты прячешь...

— НЕТ!..

Игла входит в кожу. Не больно. Страшно. Потому что вместе с иглой в голову вливается чужое... Тысячи голосов, тысячи не её мыслей.

— Это ты! — кричат маски. — Ты всегда была такой! Ты просто не знала!

— Я не хочу!

— Выбора нет! Ты уже выбрала, когда не умерла!

Перед глазами взрыв. Буэнос-Айрес в огне. Мать стоит на крыльце, прижимая к груди фотографию отца. Лаванда горько горит.

— Ты могла спасти, — шепчет мать горящими губами. — Но ты выбрала себя...

— Нет! Я не!...

— Выбрала! — крикнула мама. — И это правильно! Выживать!

Мать улыбается. Но у неё нет лица. Только глаза. Красные, полные слёз...

— Ты сильная, mija! Сильнее, чем я! Ты справишься!

Темнота возвращается. Но теперь в ней есть точки звёзд. Или далёкие огни. Диззи стоит на чём-то твёрдом. Зеркальный пол. Внизу отражение... Той, другой Диззи, которая осталась на Пи, мёртвая, с пустыми глазами...

— Ты это я? — спрашивает живая.

— Я это ты, — отвечает бледная. — Та, кем ты была. Та, кто сделала всё, чтобы ты стала собой!

— Я не хотела умирать...

— А кто хочет, сучка? Смерть единственный способ проснуться!

Мёртвая Диззи протягивает руку. Ладонь холодная, прозрачная, почти невидимая.

— Запомни... Никому. Ни слова. Никогда.

— Почему?!

— Потому что, если они узнают, они заберут тебя! А ты нужна здесь... Живой!

Она смотрит на свою мёртвую руку. Не ту, что в отражении, а свою. Настоящую...

— Я уже умерла однажды...

— И поэтому знаешь цену жизни, — хрипло рассмеялась мёртвая.

— Чьей?

— Своей, конечно, дура! Этого достаточно!

Отражение тускнеет. Звёзды гаснут. Пол исчезает. И остаётся только голос.

Никому. Ни слова. Никогда.

Она повторяет это снова и снова, пока слова не превращаются в молитву... В заклинание... В проклятие.

Никогда...

Ни слова...

— Никому...

Слёзы текут по щекам. Она не знает, плачет ли она. Не знает, есть ли у неё ещё лицо... Но она чувствует их — горячие, солёные, настоящие.

"Прости, мама. Я не смогу тебя спасти. Я не смогу спасти никого. Только себя..."

И это решение — самое трудное и самое правильное — она принимает здесь, в пустоте, между жизнью и смертью, между той Диззи, что погибла, и той, что проснётся.

"Я выбираю себя. И буду жить с этим."

НИКОМУ!

НИ СЛОВА!

НИКОГДА!

ГЛАВА 9: Смиренность

Третий кубрик группы "А"

Сознание с трудом вырвалось из плена кошмара.

Диззи открыла глаза, чувствуя пот на лбу и лице. Простыня под ней сбилась в ком, пальцы впились в край подушки, будто она за что-то старательно держалась, до боли в кистях...

В кубрике было темно, лишь тусклый свет от дежурной лампы над дверью немного развеивал густую тьму. Образы уходящего сна таяли как дым в окружающей реальности, но оставляли после себя ощущения. Она не помнила ни лица матери в огне, ни иглы... Не помнила и мёртвую себя из отражения, но помнила главное. То, что поняла там, между сном и явью, между жизнью и смертью, в пустоте, где не было времени.

"Я всегда была... Такой?"

Мысль пришла сама. Как озарение, которое всегда находилось рядом, буквально лежало на поверхности, и которое она так старательно не хотела видеть.

Она медленно села, привалившись спиной к холодной стене с тяжёлым выдохом, поняв, что не только ей не спится.

Карл сидел на своей койке, упёршись локтями в колени, и смотрел на неё тяжёлым взглядом. В темноте лицо было едва различимо, но даже так взгляд был ощутим...

— Ты кричала, — громче необходимого сказал он. — Не сильно, но я проснулся.