Усни в Магдале. Том 1

Он ничего не приукрасил. Соглядатаи часто прячут какое-нибудь послание в своём теле. В желудке или кишечнике, даже между мышцами — разрывают кожу и прячут там. Вот тело Фриче и обыскивали до всех укромных мест и уголков.

А Кусура стоял столбом у входа, наблюдал за этим и попивал свою медовуху.

— Я тогда не ощутил ничего вроде тоски или боли. Рёбра её дёргались каждый раз, когда её тело снова рвали на части, и они были такими белыми. Человеческие кости почему-то всегда белее костей животных. Помнишь яичную скорлупу, что используется при выплавке железа? Иногда используют вместо неё кости животных. И я подумал, если человеческие кости так отличались по цвету, то и действие их на выплавку должно быть иным. А уж если это проверять, то, может быть, взять кости святого, а не обычного человека.

Фенесис молча слушала Кусуру, и ни чёрточки не шевельнулось на её лице от его слов.

— Рыцари, вероятно, приняли это рассуждение за помешательство, вызванное потрясением и горем. Но это было не так. Мои мысли всегда были заняты получением металлов. Даже тогда, когда мою возлюбленную рвали на части у меня на глазах. Я мечтал защитить принцессу, но когда её убивали прямо передо мной, всё, о чём я мог думать, — это получение металлов. Поэтому мне стало казаться, что страна Магдала — это мираж, увиденный знойным летом.

Учитель, увидев его бесчеловечную сторону, назвал его "Кусура" — "Лихва", а Веланд сравнил его с механическими часами.

Кусура и сам всё это понимал, но всё же почему-то стремился всем сердцем к собственной стране Магдала.

И потому он причислял себя к дуракам. Он всё осознавал, но не мог остановиться. Ничем не отличался от тех, кто не мог обойтись без выпивки или азартных игр. И в итоге, вероятно, себя погубит, как и они. Или же, может быть, именно зная, что он дурак, Кусура и был способен относиться к этому так серьёзно. Пусть будет, что будет. Он пойдёт до конца.

Странное чувство единения между алхимиками возникает из понимания, что каждый из них носил в себе нечто в этом роде.

О, ты, похоже, тоже дурак.

Уважение к чужим странам Магдала порождается пониманием того, что остальные терзались так же, как и он сам. И потому он был убеждён, что записи Томаса по работе с металлами не должны были кануть в безвестность.

Поэтому, когда Фенесис произнесла: "Это поразительно", он даже не рассердился, а лишь усмехнулся.

Он видел сочувствие на лице Фенесис. Оно словно говорило, что Кусура дураком был просто безнадёжным.

Он и сам так думал.

Однако дальше прозвучали слова, которые нельзя было пропустить мимо ушей.

— Ты по-настоящему предан своей мечте.

Рука Кусуры ухватила Фенесис за воротник.

Это произошло неожиданно, как-то само собой, и потому за действием последовала короткая пауза. Но именно благодаря паузе Кусура смог увидеть выражение лица Фенесис.

Хотя его рука крепко вцепилась в воротник девушки, она не выказала ни удивления, ни испуга. На её лице появилась удивительно спокойная улыбка, как будто она хотела успокоить его.

— Ты смеёшься надо мной?

Над дураком, стремившимся в не существовавшее место.

Кусура сердито смотрел на Фенесис. Но она, посмотрев на него в ответ, лишь неловко улыбнулась и ответила:

— Ни в коем случае.

— Тогда как...

— Я почувствовала облегчение, — тихо сказала Фенесис. — Я так рада. Ведь ты настоящий алхимик.

Кусура не мог что-либо ответить, потому что не понимал, о чём говорила Фенесис. И больше всего он не понимал спокойствия Фенесис.

Она положила свою руку поверх его руки, сжимавшей её воротник.

Её рука была холодной.

Кусура невольно отпустил её одежду. Он вдруг ощутил, что в чём-то страшно ошибся.

— То, что произошло в том городе, было ужасным несчастьем. Но я верю, что однажды ты обязательно станешь рыцарем, который сможет защитить принцессу, — произнесла Фенесис.

Разозлиться, я должен был разозлиться.

Это говорил себе Кусура, однако его тело почему-то не приходило в движение.

Возможно, что-то внутри него ожидало, что она скажет дальше.

— Когда кто-то, кто для тебя важен, ужасно страдает, ты не теряешь голову, ты думаешь о мече, чтобы защитить этого кого-то. Мне кажется, это по-настоящему соответствует твоей мечте.

Улыбка, появившаяся на лице Фенесис, казалась наполненной печали. Словно у девушки, которой пришлось услышать историю о чьей-то счастливой любви.

— Та Фриче, она тебе действительно нравилась, верно? Вот почему ты думал о металлах. Ты мечтал о мече из орихалка, вот о чём ты думал.

Кусуре показалось, что она ткнула ему прямо в сердце. Дыхание его перехватило, он схватился за лицо, словно у него должна была пойти носом кровь.

Смятение, переживание...

Нет, другое.

Его сознание захлестнула волна печали.

Одна маленькая подробность — и всё меняется.

Это было то мгновение, когда свинцовые воспоминания Кусуры обернулись золотыми.

Может быть, он тогда не думал хладнокровно о получении металла, а соображал, как можно было защитить Фриче? Суть не в том, что он не испытал тоски, не потерял самообладания. Тосковать — потом, сходить с ума — потом. Он был заложником укоренившейся в нём рассудочности, пребывал в убеждении, что всё для него начнётся только после получения орихалка, необходимого для защиты таких важных для него людей, как Фриче.

И то, что он не способен ценить кого-то другого, это тоже было не так. Он просто не осознавал этого.

Когда поток чувств был готов захлестнуть его разум, слова Фенесис вернули его к действительности:

— И потому я почувствовала облегчение.

Кусура был растерян. Он не понимал, с чего улыбка на лице Фенесис стала действительно улыбкой облегчения. Неужели в его истории было что-то, способное на это? Или Фенесис была настолько доброй монахиней?

Его чутьё алхимика нашёптывало иное. Словно ему не открыли чего-то важного. Не открыли какое-то волшебное вещество, добавление которого в котёл алхимика способно превратить свинец в золото, а золото в свинец.

Зачем вообще пришла сюда Фенесис?

Не для того, чтобы уврачевать израненное сердце Кусуры. Скорее, может быть, она сама собиралась умереть.

— Ты и я — мы на равных. И потому незачем сомневаться, — и Фенесис схватила руку Кусуры.

— А...

Схватила ту руку, которой он держал её за шиворот, а потом убрал. Кусура уже собирался сбежать, но его поймали.

Фенесис сама поймала его.

— Ты очень сильно ошибаешься, — сказала она.

— Ты...

— Я пришла сюда не потому, что меня загнали в угол. Я пришла загнать в угол тебя.

— Ты, ты... — Кусура оттолкнул руку Фенесис.

Она, сидевшая к нему так близко, казалась ему сейчас змеёй, подползавшей к добыче, а не котёнком, ищущим тепла.

— Ты станешь нашим подручным. Предашь своего хозяина — Поста. Вот зачем я пришла.

— Ты на самом деле думаешь, что тебе это удастся? — спросил Кусура, потянувшись к своему кинжалу.

Фенесис склонила набок голову и улыбнулась:

— Неважно, думаю я или нет, я это делаю.

Каким волшебством она могла бы это сделать?

То, что услышал Кусура, не укладывалось у него в голове. Ловушка с красоткой сработать не могла, и вообще вряд ли отыщется глупец, который даст себя обмануть после предупреждения, что его обманут. А о грубой силе с Фенесис и речи быть не могло.

Яд, припрятанный клинок или, может, нападение сообщников?

Всё это казалось Кусуре маловероятным, заставляя его медлить.

Этого промедления хватило Фенесис, чтобы раскрыть волшебство.

— Т... ты... — пробормотал Кусура и уронил кинжал.

Нет, не так, просто он был так поражён, что его рука лишилась сил и упала, не выпуская рукояти кинжала, и кинжал выскользнул из ножен.

Фенесис просто сидела рядом, но её обычного действия оказалось достаточно. Кусура всё понял, когда она сняла с головы накидку.

Она происходила из проклятого рода из далёкой восточной страны. Рыцари ордена спасли ей жизнь и под своей внимательной защитой привезли в свой центр. Однако там её передали монастырю ордена, руководство которого стало гонять её, как непонятно кого, в мастерскую алхимиков. Это выглядело как-то нелепо.

Но смысл в этом был.

И Кусура действительно был загнал в угол.

А то, что скрывал покров на голове Фенесис, это образ демона из священных текстов. Образ, презираемый миром наравне с семи смертными грехами.

— Если я позову на помощь, ты предстанешь великим грешником, попытавшимся разделить постель с такой, как я.

Её белые, как снег, волосы были прекрасней, чем у кого бы то ни было. И всё же выглядела она ужасно, что должно было иметь свою причину.

Ходило множество историй, в которых происходило соитие людей и животных. Безнадёжно много. Значит, такое было возможным. И, несомненно, закладывать основу родам таких людей.

— Прегрешение предка. А может, проклятие, — недовольно пощипывая ухо, сказала Фенесис.

Которое никак не могло принадлежать человеку, которое принадлежало зверю.

— Ты спросил, почему я зашла так далеко, ну так у меня есть для этого причина. Награда за эту работу — группа веры примет меня в свои ряды. Меня, такую вот.

То, как она, наклонив голову, с улыбкой сказала "такую вот", выглядело по-настоящему милым.

И всё же во всём этом заключалась внушавшая ужас одержимость, почти безумие.

— Если позову на помощь, тебе останется только два пути. Отказаться работать на нас и быть казнённым либо работать на нас.

— А путь, на котором ты не будешь никого звать, имеется?..

Фенесис продолжала улыбаться и держать голову наклонённой.

— Если решишь убить меня и сбежать... или же...

Если бы она сказала: "Ну, попробуй убить меня, если сможешь", тогда Кусура, может, и набросился бы на неё с кинжалом в руке. Но он помнил, как Фенесис отреагировала, когда Веланд грубо обошёлся с ней при первой встрече, и потому не мог так поступить.

Фенесис не была фанатичкой, не ценившей собственной жизни. Вот и сейчас уголки её губ дрожали.

— У тебя такая настоящая мечта... Наверное, столь же глупая, как и моя. И я подумала, что такой мечте можно и проиграть. Хотя, конечно же, я всё же не хочу умирать.

Её неровная, беспокойная улыбка была вызвана, вероятно, тем, что ей на самом деле было не по себе. Похоже, она была в полном смятении, совершенно не понимая, что делать.

— Даже если я потерплю сейчас неудачу, меня всё равно смогут использовать для той же цели. Так что, по крайней мере...

По мере того, как она говорила, её улыбка постепенно угасала. И теперь её лицо не выдавало никакого движения её чувств, вероятно, это было так же, как и у самого Кусуры, когда он брал Фенесис за руку. Она не хотела, чтобы дрогнула хотя бы чёрточка на лице. Не хотела сбиться ни в чём.

И медленно произнесла:

— По крайней мере, я хочу, чтобы это была рука того, кто хотя бы на миг протянул мне руку и предложил присоединиться к нему.

Это случилось, когда они получали цинк. Фенесис тогда выглядела по-настоящему растерянной. А потом решительно, с готовностью взялась за протянутую ей руку.

Неведение может иногда позволить людям без раздумий совершать жестокие поступки. Тогдашний Кусура ещё не знал и мог бы пустить в ход оружие. Но теперь он знал. У него было то, что могло исполнить мечту Фенесис. Мечта Фенесис могла исполниться, если бы он сообщил содержавшиеся в записях Томаса сведения, которые искала группа веры.

Однако тем самым Кусура предаст Поста, что отразится и на многих алхимиках. Случись это, ему уже не будет места среди алхимиков ордена рыцарей. Возможно даже, что в этом мире для него вообще не будет места. Разве что место ремесленника, обслуживающего группу веры.

Как бы то ни было, Кусуре придётся отказаться от Магдалы, в этом смысле его постигнет смерть.

Фенесис не солгала, её слова загнали Кусуру в угол.

Само её существование было вызовом Богу. Оно являлось источником греха, обращавшим всех, кого коснётся, в мятежников против Бога. Проклятье рода — не преувеличение. Любой прикоснувшийся к представителю этого рода, разговаривавший или проводивший с ним время неизбежно столкнётся с обвинениями со стороны Церкви. Вероятно, то же самое было даже в далёких восточных землях.

Причина, по которой убивали родичей Фенесис, если раскрывалась их истинная сущность, состояла в том, что у любого, обнаружившего её, не оставалось выбора, кроме как убить. Убить и схоронить. Единственная возможность спастись для тех, кто увидит.

Проклятие.

Безоговорочное проклятие.

Алхимиков, хорошо ещё, если только презирали. И Кусура прекрасно знал, как трудно выжить в этом мире. Без благоволения ордена рыцарей алхимики выжить не могли.

Положение Фенесис, несомненно, было ещё ужасней. Изгнанной из ордена рыцарей, идти ей было некуда.

Фенесис должна была загнать Кусуру в угол, но сама она сейчас сидела, понурившись, и одеяло чудом ещё не соскользнуло с её плеч. Её длинные волосы, открывшиеся, когда она сняла накидку, и, кажется, не знавшие никакого ухода, безвольно повисли на плечах. Такая худенькая и маленькая, Фенесис казалась статуэткой из сырой глины, лишённой устойчивости, готовой смяться в бесформенный комочек и без следа.

Если в её зелёных глазах не было отчаяния, то это, наверное, из-за внутренней убеждённости, что хуже ей уже не будет.

Вместо этого в её взгляде читались бессилие и растерянность. И этот взгляд был обращён к Кусуре.

Что будешь делать? — спрашивали её усталые глаза. — Умрёшь ли сам, убьёшь ли меня?

Кусура крепче сжал рукоять кинжала. Фенесис заметила это, и её звериные уши начали тревожно подёргиваться, как у кошки.

Не бывает тех, кто не боится смерти. Это было верно и для выходца из проклятого рода.

Но когда Кусура приставил к её горлу конец своего кинжала, Фенесис отважно улыбнулась слегка подрагивавшими губами.

И тогда Кусура...

Не шевельнулся.

— Либо ты умрёшь, либо я? — спросил он, и Фенесис с вопросом посмотрела на него.

Кусура взглянул на лезвие драгоценного, своими руками выкованного кинжала и сдул собравшуюся пыль.

— В любом случае всё без толку. Ты воистину проклятое создание.

— Но...

— Люди всё равно когда-нибудь умирают. Так что, пока есть возможность, мы, возможно, могли бы оба стремиться в страну Магдала, — сказал Кусура, возвращая кинжал в ножны. — По крайней мере, я так думаю. Я это делал всегда.

Кусура отвернулся, словно утратил к Фенесис интерес, поправил кинжал в ножнах и поднялся.

Фенесис в изумлении смотрела на него.

Что это означает?

Что же он собирается сделать?

Алхимики ей сказали, что даже они не могли превратить золото в свинец.

Что же можно было сейчас сделать?

— Есть кое-что, что я хотел бы уточнить.

Фенесис чуть прищурилась.

— Ты в первый раз пыталась сделать что-то в этом роде, так ведь?

Растерявшись на мгновенье, Фенесис затем нерешительно кивнула.

— Так и думал. Недостаточно утончённо. И излишне прямолинейно.