Тиберий

Тиберий поднимался на Псофиду раз в месяц, иногда чаще. Тропа была узкой, извилистой, усыпанной мелким щебнем, осыпавшимся из-под ног. Тиберий шел впереди, в простом темном плаще, с капюшоном, надвинутым на глаза. За ним, в нескольких шагах, следовали двое: очередной прорицатель, на этот раз грек из Александрии, и немой раб-нумидиец, огромный, как скала, с руками, похожими на дубовые колоды. Раб не говорил, ему вырезали язык много лет назад, еще в детстве, но Тиберию не нужны были его слова. Ему нужны были его руки.

На вершине скалы было ровное, выглаженное ветром плато. Несколько плоских камней, куст можжевельника, припавший к земле, и бездна. Тиберий остановился у самого края, глядя вниз, на белые буруны, и некоторое время молчал. Ветер трепал его плащ, бросал в лицо соленую пыль.

— Подойди, — сказал он, не оборачиваясь.

Александриец приблизился. Его звали Трасилл, и он не был похож на других. Те, кто приходили раньше, а их было уже пятеро, и все пятеро остались там, внизу, среди рифов, те дрожали, заискивали, рассыпались в льстивых пророчествах. Этот не дрожал, он смотрел на Тиберия спокойно, без страха, но и без вызова.

— Разложи свои таблицы, — приказал Тиберий.

Трасилл разложил складной стул, сел, достал из сумки астрономические таблицы, бронзовый циркуль, солнечные часы размером с ладонь. Он работал долго. Солнце поднялось выше и начало припекать, ветер трепал края папирусов, но грек не обращал на это внимания. Он считал, сверялся с записями, снова считал, и его лицо постепенно менялось. Похоже, он нашел что-то, чего не ожидал.

— Говори, — сказал он.

Трасилл поднял глаза. Его голос был ровным, но в нем слышалось странное, почти благоговейное волнение.

— Ты переживешь годы унижений, — сказал он. — Ты будешь забыт, осмеян, лишен всего. Но это не конец, затем я вижу восхождение, медленное, трудное, но неотвратимое. Ты достигнешь вершины мира, будешь держать в руках огромную власть. Скорее всего, ты станешь принцепсом Рима.

Ветер завыл в камнях. Тиберий не шевелился. Его лицо ничего не выражало.

— Ты будешь править долго, — продолжал Трасилл, вглядываясь в свои расчеты. — Но твое правление будет... темным. Не знаю, что это значит.

Внизу грохотало море. Чайки кричали где-то далеко, за мысом.

Тиберий подошел ближе. Он стоял над греком, высокий, мрачный, его тень падала на астрономические таблицы.

— Твои расчеты красивы, грек, — сказал он тихо. — Но есть еще один вопрос, контрольный. Прежде чем я поверю тебе.

Трасилл ждал.

— Взгляни на свои звезды еще раз, — медленно, с расстановкой произнес Тиберий. — И скажи мне: какой у тебя самого сегодня гороскоп? Что ждет тебя в этот самый час и в эту самую минуту?

За спиной Трасилла, в трех шагах, застыл нумидиец. Его руки висели вдоль тела.

Трасилл посмотрел на Тиберия. Потом на раба. Потом снова на свои таблицы.

— А, так вот в чем дело, — сказал он. — Я проверяю свой гороскоп раз в декаду, последний раз это было позавчера. Звезды мне предсказали, что я избегну страшной, смертельной опасности. Сдается мне... впрочем, стоит проверить.

Он начал считать, быстро, торопливо. Вдруг его пальцы задрожали.

— Что ты видишь? — спросил Тиберий.

Голос грека сорвался до шепота:

— Я вижу... — он поднял на Тиберия глаза, полные неподдельного, дикого ужаса. — Я вижу, что прямо сейчас, в эту секунду, надо мной нависла ужасная, смертельная угроза. Воздух вокруг меня отравлен гибелью.

Тиберий расхохотался. Это был не радостный смех и не злобный, так смеется человек, который долго искал что-то в темноте и, наконец, нашел. Он смеялся, его плечи тряслись под плащом, и морщины собирались у глаз. Нумидиец, так и не дождавшийся приказа, недоуменно переступал с ноги на ногу. Трасилл стоял ни жив ни мертв.

Тиберий перестал смеяться. Шагнул к греку, положил руки ему на плечи, крепко, по-солдатски, и развернул лицом к себе, спиной к обрыву.

— Ты действительно зрячий, Трасилл, — сказал он. В его голосе звучало глубокое, почти нежное уважение. — Твои звезды не солгали. Ты спас свою жизнь.

Он обнял астролога за плечи и увлек прочь от края.

С этого дня Трасилл поселился на вилле, он стал тенью Тиберия, его советником и утешителем. А Тиберий, сидя вечерами на террасе и глядя, как зажигаются первые огни в небе, думал о том, что сказал грек. Он не знал, правда ли это. Но теперь у него появилась надежда.

41 год

Армянский царь Тигран умер, с его смертью началась междоусобица, в которой победил ставленник Парфии. Армения, завоеванная Тиберием два десятилетия назад, снова отпала от Рима.

Римские легионы начали передислоцироваться на восток. Девятнадцатилетний Гай Цезарь получил проконсульский империум, прибыл на Хиос и объявил, что это временный штаб грядущей войны. Основные силы собирались в Сирии, а на Хиосе он проводил строевые смотры и дипломатические приемы, красовался в золоченом панцире, а вечерами пировал. Заместителем ему Август назначил Марка Лоллия, который шестнадцать лет назад потерял в Галлии легионного орла, войск ему после того позора больше не давали, но как администратора и дипломата использовали. По всей видимости, Август опасался ставить под начало внука авторитетного и решительного императора наподобие Вара или Агенобарба — ясно, кому в таком случае будут подчиняться легионы. А Лоллию после германского позора ни один легионер подчиняться не станет.

Лоллий превратил Гая в марионетку. Пел ему дифирамбы, объяснял, что никто, кроме Лоллия, не понимает истинного величия Гая, всячески поощрял его высокомерное тщеславие, позволял юноше упиваться величием, а реально Гай принимал лишь те решения, которые диктовал Лоллий. А Лоллий диктовал то, за что ему платили.

Тиберий Лоллия презирал. Если Лоллий садился в сенате рядом с ним, Тиберий молча пересаживался. Однажды Лоллий подошел к Тиберию с дружеским поцелуем, тот выставил локоть, Лоллий едва увернулся. В другой раз Тиберий выступал сразу после Лоллия и сказал следующее:

— Мы выслушали мнение Марка Лоллия. Жаль, что его красноречие не помогло ему удержать пятый легион в Германии. Оставим его пустые слова и перейдем к делу.

Теперь Лоллий стал нашептывать Гаю, будто Тиберий собирается восстать, уже ведет переписку с легатами, а те только рады присягнуть легендарному в прошлом императору. Еще Лоллий говорил, что это Тиберий довел его мать до душевного расстройства, и доля правды в этих словах была. Друзья Гая стали повторять эти слова, а однажды посреди пира один молодой трибун во всеуслышание пообещал Гаю привезти голову Тиберия на блюде, как принято у евреев, и все смеялись, и никто его не порицал.

Тиберий решил нанести Гаю визит. Нанял актуарий и после четырех дней пути прибыл на Хиос. Никто не встретил его на причале. Он сошел на берег, высокий, сутулый, в простой тоге частного гражданина, и толпа расступилась перед ним не из почтения, а из равнодушия. Его не узнавали. Человек, перед которым пять лет назад трепетали вожди германцев, теперь шел пешком через рыночную площадь, лавируя между корзинами с рыбой и лотками менял, пробираясь к резиденции юного наместника.

В приемной он подошел к столу секретаря и сказал:

— Приветствую. Я здесь, чтобы просить об аудиенции у Гая Цезаря, будущего принцепса.

Секретарь даже не поднял глаз от свитка. На Хиос ежедневно прибывали десятки разнообразных просителей.

— Гай Цезарь занят, — сказал он.

— Писец, доложи Гаю Цезарю, что прибыл Тиберий Клавдий Нерон, — глухо, но отчетливо произнес Тиберий. — Доложи Цезарю, я жду во дворе.

Секретарь торопливо поднялся со своего стула, его движения потеряли былую вальяжность и стали суетливыми. Он низко наклонил голову, пряча глаза, и обеими руками поправил складки своей тоги.

— Прости, господин... — пробормотал вольноотпущенник. — Я не узнал тебя в этом платье. Я немедленно доложу о твоем прибытии Марку Лоллию. Пожалуйста, подожди здесь. Ожидание не затянется.

Ожидание затянулось на три часа. Секретарь вскоре вернулся и ничего не сказал, сел обратно на свое место, как будто ничего не произошло. Тиберий не стал его ни о чем спрашивать, это унизительно. Он стоял посреди двора под палящим солнцем, никто не предложил ему ни воду, ни стул. Мимо проходили трибуны, центурионы, гражданские чиновники, многие замедляли шаг, открыто разглядывали его, перешептывались и ухмылялись. Заболела голова.

Он подумал, что пора уходить, что только так можно сохранить остатки чести. А потом подумал, что в этом случае его точно убьют. Пять лет назад он был готов умереть, а сейчас?

Наконец, вышел секретарь, другой, повел внутрь, в зал приемов. Ароматы благовоний висели в воздухе так густо, что кружилась голова. На стенах фрески с изображениями побед Августа. На высоком позолоченном кресле, больше похожем на трон восточного сатрапа, восседает Гай Цезарь, во взрослом виде на удивление красивый, совсем не похож на отца. В Риме он не посмел бы сесть на кресло со спинкой, как баба. Одет в пурпур, на пальцах перстни с геммами, на плечах плащ триумфатора, расшитый золотыми пальмовыми ветвями. Он что, не понимает, что выглядит как ряженый комедиант? Вокруг толпится золотая молодежь, сыновья сенаторов и всадников, получившие почетные должности просто так. А вот и Марк Лоллий, уже совсем старик, увешан драгоценными побрякушками, как елка у германцев в праздник Йоль.

Тиберий вошел, его шаги гулко отдавались под мраморными сводами. Он подошел к помосту, опустился на одно колено, склонил голову, как перед Августом.

— Приветствую тебя, Гай Цезарь, принцепс юношества и надежда Рима, — голос его был глух, но тверд. — Частный гражданин Клавдий Тиберий Нерон прибыл, чтобы засвидетельствовать почтение и верность.

Гай Цезарь не поднялся, он смотрел на коленопреклоненного мужчину с ленивым, царственным безразличием. На его губах играла усмешка. Он знал, что этот человек водил легионы, когда сам Гай еще играл деревянными лошадками. Знал и наслаждался сегодняшней ситуацией, он видел в ней собственное величие.

В тишине зала раздался смешок, кто-то из свиты сказал:

— Глядите, родосский старик приполз погреться в лучах истинного солнца.

Марк Лоллий улыбнулся и добавил, не понижая голоса:

— В сандалии Клавдия въелся песок Родоса. Ему больше идет спорить с греческими софистами, чем стоять перед будущим принцепсом.

Тиберий слышал каждое слово. Его лицо было неподвижной маской, он думал: а точно ли он хочет жить дальше? Трасилл обещает величие после унижений, но стоит ли оно того? Наверное, стоит. Если он сейчас на кого-нибудь бросится, он успеет убить одного или двух, потом преторианцы его зарежут, позора еще больше. Не стоило вообще сюда ехать, не такого он ожидал.

Наконец, Гай Цезарь прервал молчание. Он небрежно, почти лениво махнул рукой:

— Встань, Клавдий. Мой божественный дед писал мне о твоем смирении. Я рад видеть, что ты оставил свои прежние амбиции. Можешь возвращаться на свой остров и продолжать свои... — он сделал паузу, подбирая слово, — философские изыскания. Мы не держим на тебя зла, пока ты помнишь свое место.

Тиберий поднялся и вышел из зала под продолжающийся шепот и смешки свиты.

Он снова стал плохо спать по ночам. Сидел у очага, смотрел в огонь и слушал. Каждый шорох за стеной был шагами наемного убийцы, каждый крик ночной птицы — сигналом лазутчиков. Он знал, что это безумие, то же самое, которое загнало его сюда, оно снова вернулось. Знал и ничего не мог с собой поделать.

Известия из внешнего мира доходили редко. Гай Цезарь стал консулом, состоялось то самое отсроченное избрание, которое так взбесило Тиберия пять лет назад. Армия выступила на восток, на берегу Евфрата Гай Цезарь встретился с парфянским царем Фраатом (по крови наполовину римлянином) и тот принял его требования, обещал не вмешиваться, когда римские легионы пойдут на Армению. Овидий, любимый (во всех смыслах) поэт Юлии, закончил поэму "Наука любви", говорят, она художественно прекрасна, но аморальна, это скандал.

Однажды вечером Тиберий сидел на скамье в перистиле. Рядом сел Трасилл.

— Ты веришь в свои звезды? — спросил Тиберий.

— Верю, — ответил грек.

— Тогда скажи: стоит ли терпеть? Может, проще закончить все здесь? — он говорил без пафоса, без трагедии, будто спрашивал о погоде. — Я могу выйти на Псофиду, один шаг и все кончится. Никакого больше позора.

— Ты так не сделаешь, — сказал Трасилл. — Твои звезды сейчас на самом дне, ниже, чем когда мы встретились. Но их ход неизбежен. Скоро начнется подъем.

Тиберий долго молчал. Огонь в очаге догорал, тени плясали на каменных стенах.

— Сколько еще? — спросил он, наконец.

— Не очень долго. Потерпи.

В другой вечер Тиберий захотел выпить вина и как-то незаметно напился так, как не напивался много лет, притом не в компании, а один, как конченый пьяница. Он плеснул вином в очаг — возлияние Весте. Угли зашипели, взвился густой сизый пар, пропитанный запахом винограда смолы. Дым заполнил комнату, заклубился под низким потолком, и в этих клубах Тиберию почудилось движение. Он замер.

— Друз? — голос был хриплым, чужим.

Дым сгустился у противоположной стены, и на мгновение, на одно лишь мгновение, Тиберий увидел его. Высокий, широкоплечий, в лорике и с мечом на поясе, светлые кудри, которые когда-то обожали легионеры, лицо, которое он помнил лучше, чем свое собственное. Друз стоял в полумраке и смотрел на него, без укора, без жалости, просто смотрел. Как всегда.

— Зачем ты оставил меня? — прошептал Тиберий. — Зачем ты ушел к богам, а меня бросил гнить в этом гадюшнике?

Видение молчало. Тиберий рванулся вперед, упал на колени перед очагом, глаза наполнились слезами.

— Посмотри на меня! — закричал он. — Посмотри, во что они превратили Клавдия! Твой старший брат, который вынес на плечах всю Паннонию, теперь стоит на коленях перед мальчишками! Я ползал в ногах у Гая Цезаря на Хиосе! Я просил пощады у щенка, который не знает, как пахнет кровь на гладиусе!

Он схватился за голову и зарыдал, страшно, беззвучно, всем телом. Великий полководец, покоритель Реции, Паннонии и отчасти Германии, триумфатор, император, плакал, сидя на мозаичном полу.

— Рим предал нас, — шептал он, раскачиваясь. — Мать видит во мне только игровую фишку, Август прогнал меня, как собаку. Я один, совсем один. Каждое утро я просыпаюсь и жду яда в чаше или кинжала в спину. Почему смерть забрала тебя, честного и чистого, а меня оставила подыхать в этой клетке?

Ветер завыл, ставни дрогнули, дым над очагом рассеялся, силуэт брата исчез, растворился в темноте, как не было. Тиберий остался один.

Он сидел на полу, обессиленный, с опухшим лицом. Слезы высыхали. И вместе с ними уходило что-то еще. Возможно, последняя человеческая слабость, он выплакал ее, выкричал в темноту, выжег в огне. Его начало отпускать.

43 года

Впервые за несколько лет Тиберия посетил гость. Публий Сульпиций Квириний, дукс, триумфатор и консуляр, но не император. Они общались в сенате, но никогда не служили вместе. Квириний служил в Малой Азии, а затем в Африке. Он был таким же угрюмым занудой, как Тиберий, безродным, как Агриппа, и, пожалуй, менее талантливым. Тиберий уважал его, и он уважал Тиберия.