Разумеется, эта рекурсивная система направлений и обозначений постоянно менялась по мере того, как звезды перемещались по небу, меняя свое положение относительно друг друга.
Это была логичная система мышления, которая, очевидно, была полезна для вида, эволюционировавшего для навигации среди звезд, — в гораздо большей степени, чем земная привычка искать закономерности в беспорядочно разбросанных небесных светилах, так называемые созвездия, которые смещаются из-за перспективы, если удалиться от Земли более чем на пару световых лет. Но эта система была слишком сложна для человеческого разума.
Еще одна точка соприкосновения: ты. Я. Один. Два. В этой вселенной, похоже, невозможно было не научиться считать.
Математические познания Мейленфанта простирались — пусть и не без натяжек — до дифференциального исчисления, основного инструмента, который математики используют для моделирования реальности. Судя по всему, Кассиопея воспринимала мир в том же ключе. Разумеется, математические модели Кассиопеи были гораздо более совершенными, чем у любого человека. Ключом к такому моделированию было выделение правильных абстракций из сложного контекста: они должны были быть достаточно близки к реальности, чтобы давать осмысленные ответы, но при этом не настолько детализированными, чтобы перегружать вычисления. Для гайджинов границы абстракции и упрощения были гораздо шире, чем у людей, а их модели — гораздо более сложными.
Были и более фундаментальные различия. Кассиопея гораздо лучше справлялась с решением уравнений, чем Мейленфант или любой другой человек. Ему удалось изложить ей уравнения гидродинамики — одну из его специализаций в колледже, — и она, похоже, поняла их на качественном уровне: сразу увидела, что эти уравнения, которые сами по себе описывали лишь взаимодействие отдельных потоков воды, подразумевают такие явления, как турбулентность и ламинарный поток, на понимание которых у людей ушли годы — с использованием сложных математических и вычислительных инструментов.
Могла ли Кассиопея взглянуть на уравнения теории относительности и увидеть предполагаемую вселенную, состоящую из звезд, планет и черных дыр? Могла ли она взглянуть на уравнения квантовой механики и увидеть сложную химию живых организмов?
Конечно, такое повышение уровня интеллекта должно привести к качественному скачку в понимании. Шимпанзе мыслили не проще, чем Мейленфант; они вообще не могли понять некоторые из его концепций. Очевидно, что в некоторых областях Кассиопея просто работала над несчастной головой Мейленфанта.
Кассиопея потратила много времени, пытаясь рассказать ему о явлении, которое было немного за пределами его кругозора, — чем теория хаоса могла быть для инженера, скажем, 1950-х годов. Это было как-то связано с возникновением сложности. Гайджины, казалось, были способны увидеть, как сложность, даже жизнь, естественным образом возникает из самого простого начала: не фундаментальные физические законы, а нечто более глубокое — насколько он мог понять, фундаментальная математическая логика, лежащая в основе всего сущего. Ученые-гуманитарии догадывались об этом. Его собственная ДНК каким-то образом содержала в своих нескольких миллиардах оснований достаточно информации, чтобы создать мозг с тремя триллионами связей...
Но у гайджинов этот принцип шел дальше. Это было все равно что получить таблицу простых чисел и на ее основе сделать вывод о существовании атомов, звезд и людей как неизбежном следствии существования простых чисел. А поскольку простые числа, разумеется, существуют повсюду, то и жизнь, и люди, и гайджины есть везде, где только можно.
Жизнь прорастает повсюду, как сорняки в трещинах мостовой. Это была удивительная, пугающая мысль.
— Отведи меня к себе домой, — сказал он однажды.
Кассиопея назвала свой удаленный дом Нуль-нуль-нуль-нуль — точкой отсчета координат на огромной небесной карте.
— Я — НАСЛЕДНИЦА ЦЕПИ РЕПЛИКАНТОВ, ВОЗНИКШЕЙ ТАМ, — сказала она. Она была потомком эмигрантов? Не совсем, потому что она продолжила их дело. — Я СОХРАНИЛА ЗАПИСИ О НУЛЕ-НУЛЕ-НУЛЕ-НУЛЕ. — Память? Неужели каждый гайджин приходит в сознание с копиями памятью тех, кто его породил — или сконструировал? Значит, это ее память или просто копия? — ВОЗМОЖНО ПЕРЕМЕЩЕНИЕ В НУЛЬ-НУЛЬ-НУЛЬ-НУЛЬ. В ЭТОМ НЕТ СМЫСЛА.
— Я бы хотел его увидеть.
— ЕСТЬ ЗАПИСИ, КОТОРЫЕ...
— Ваши записи показывают мне твой мир только вашими глазами. Если мы хотим когда-нибудь понять друг друга, вы должны позволить мне увидеть все своими глазами.
Последовала долгая пауза.
— В КОНЦЕ, — сказала она затем.
— Что?
— ЕСТЬ МНОГО МЕСТ, КОТОРЫЕ СТОИТ ПОСМОТРЕТЬ. МНОГО МИРОВ. ДО НУЛЯ-НУЛЯ-НУЛЯ-НУЛЯ.
— Я понимаю. Однажды...
Однажды.
Но не сегодня, — подумал Мейленфант, открывая глаза навстречу свету чужого солнца. — Не сегодня. Сегодня мы оба далеко от дома.
Кассиопея выдала ему скафандр — свободный комбинезон из чего-то похожего на высококачественный пластик. На нем не было молний; Мейленфант научился застегивать его, проводя большим пальцем по открытым швам. Он надел на голову шлем, похожий на капюшон. На нем была прозрачная лицевая панель и слегка затемненный фильтр возле рта.
Автономной системы подачи воздуха не было, только один слой ткани. Все это шло вразрез с представлениями Мейленфанта о том, какая защита ему понадобится, чтобы передвигаться по чужой планете. Но Кассиопея заверила его, что этого будет достаточно. К тому же единственной альтернативой был его потрепанный автономный скафандр, который все еще был при нем, втиснутый в угол посадочного модуля, — его единственное имущество, давно выработавшее свой ресурс.
— Открой дверь. Пожалуйста.
Люк посадочного модуля открылся. За ним простирался зелено-черный мир.
Пол кабины модуля находился почти на одном уровне с землей, и он шаг за шагом вышел наружу, проверяя свой скафандр. Сила тяжести была чуть выше земной, что успокаивало и казалось привычным, а давление воздуха — чуть выше уровня моря на Земле.
Первые впечатления:
Он был один в открытом лесу, похожем на парк. Вокруг виднелись объекты, в которых угадывались деревья размером с земные, а под ногами у него была трава. Над головой по небу, усеянному высокими перистыми облаками, плыло солнце.
Он закрыл глаза. Слышались мягкое шуршание ветра в траве и далекий свист, похожий на птичью трель, а когда вдохнул, его легкие наполнились прохладным, свежим воздухом.
Это могло бы быть на Земле.
Но когда он открыл глаза, то увидел зловещее желто-зеленое небо. Оно было похоже на пелену промышленного смога. Растительность была очень темно-зеленой, почти черной.
И чувствовался запах хлора.
Кроме следовых количеств, его фильтр удалял все соединения хлора, загрязнявшие атмосферу, в том числе фосген — токсичное вещество, которое люди когда-то использовали для взаимного истребления. Если бы не его комбинезон, этот дружелюбный на вид мир вскоре убил бы его.
Хлор — вот в чем было главное отличие. Большая часть земного хлора была сосредоточена в океанах в виде стабильного хлорид-иона. Этот мир, судя по всему, изначально был похож на Землю. Но кое-что, одна небольшая деталь, отличалась: здесь что-то выбросило весь хлор в атмосферу.
Он пошел вперед по траве, которая мягко пружинила под ногами.
Добрался до узкой долины, где протекал бурный ручей. Рядом росли деревья. Дно ручья было покрыто мягкой глинистой грязью, без каких-либо камней. Вода была бесцветной и прозрачной. Он с трудом опустился на колени и погрузил пальцы в воду. Она была холодной и мягко обволакивала его руки в перчатках.
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. РАСТВОР ХЛОРИДА ВОДОРОДА. СОЛЯНАЯ КИСЛОТА.
Он отдернул руку. Как в бассейне, — подумал он. — Хлор плюс вода дают раствор кислоты и отбеливатель. Должно быть, здешние скалы подвергаются очень сильному выветриванию; неудивительно, что уцелели только глины.
Он выпрямился, чтобы осмотреть дерево. Потрогал ветки, листья, ствол и даже цветок. Но его пальцы в перчатках ощущали только скользкие, мыльные листья.
Из дупла в стволе дерева на уровне его глаз выглянула маленькая мордочка размером и формой напоминавшая мышиную, но с центральным ртом и тремя симметрично расположенными вокруг него глазами. Рот открылся, обнажив плоские жевательные поверхности, и это небольшое существо зашипело, выпустив облачко зеленоватого газа. Затем оно нырнуло обратно в дупло и скрылось из виду.
Ствол на ощупь не был похож на дерево. Он протянул руку и надломил веточку; она хрустнула, но не сломалась. Внутри она была упругой и волокнистой. Листья и ствол дерева были сделаны из какого-то природного пластика — возможно, из поливинилхлорида. Если бы он почувствовал запах цветов, то наверняка почувствовал бы вонь токсичных отходов.
Это была гротескная модель дерева, сделанная из пластика и промышленных отходов. И все же ветерок убедительно трепал ее, а солнечный свет играл на черно-зеленой траве под ней.
Кассиопея с орбиты начала читать ему лекцию о биохимии. ЖИВЫЕ СУЩЕСТВА ЗДЕСЬ СОСТОЯТ ИЗ КЛЕТОК — АНАЛОГИЧНО ЖИВЫМ СУЩЕСТВАМ НА ЗЕМЛЕ И ВАМ. ИХ МЕТАБОЛИЗМ НЕ ВКЛЮЧАЕТ ХЛОР. НО ОНИ ВЫРАБОТАЛИ ЗАЩИТУ НА КЛЕТОЧНОМ УРОВНЕ...
Он прервал ее. — Здесь есть деревья, — сказал он. — Трава. Цветы. Животные. — Вы видите биохимию. А я вижу цветок, — подумал он.
Повисло долгое молчание.
Таков был взгляд гайджинов на реальность: от уравнений квантовой механики к миру. Но Мейленфант мыслил иначе. Похоже, люди лучше гайджинов справлялись с широким охватом, быстрее абстрагировали простое от сложного. Предмет, лежавший перед Мейленфантом, не был деревом, потому что деревья росли только на Земле. Но Мейленфанту было проще мыслить в таких категориях, искать закономерности и соотносить их с тем, что он знал.
Гайджины постепенно учились подражать его мышлению.
ДА, — пришел ответ. — ЗДЕСЬ ЕСТЬ ДЕРЕВЬЯ.
— Кассиопея. Зачем ты привела меня сюда, на эту пропитанную хлором свалку?
ЧТОБЫ СОБРАТЬ БОЛЬШЕ ДАННЫХ, МЕЙЛЕНФАНТ.
Мейленфант хмуро посмотрел в небо.
Похоже, гайджины пытались его чему-то научить в своих целях. Они показали ему множество миров, совершенно непохожих друг на друга, но все они были обитаемы. И все в той или иной степени были повреждены.
Гайджины считали, что Вселенная — это огромная компьютерная программа, алгоритм для создания жизни и, предположительно, разума везде и всегда, где и когда это возможно.
Проблема была в том, что в программе были ошибки.
Он хмыкнул. — Ладно. Куда? Как?
ПРОЙДИ КИЛОМЕТР, К СОЛНЦУ.
Бормоча жалобы, потягивая прохладную воду из трубки под капюшоном, чтобы избавиться от запаха хлорки в бассейне, он двинулся дальше.
И задолго до того, как был пройден километр, он встретил людей.
Их была целая толпа, человек сто или больше, собравшихся вокруг чего-то, похожего на яму в земле. Они двигались в каком-то подобии танца, цепочки людей то появлялись, то исчезали под тихое, как дуновение ветра, бормотание.
Большинство танцующих, казалось, были примерно его роста. Некоторые были выше, но некоторые были намного меньше — дети? Старики, иссохшие от старости?
Не люди Земли, конечно. Но да, люди.
Он огляделся в поисках укрытия. Но Кассиопея успокоила его.
ЭТО НАРУШЕНИЕ ВОСПРИЯТИЯ, МЕЙЛЕНФАНТ. Он перевел для себя: "Они тебя не видят".
— Почему бы и нет?... О, капитан Кук.
СБОЙ КОММУНИКАЦИИ.
Рассказывали — вероятно, это апокриф, — что на одном из островов, которые посетил Кук, туземцы даже не могли разглядеть его огромные исследовательские корабли. Они никогда раньше не видели таких больших плавучих объектов. И только когда команда Кука высадилась на берег в шлюпках, туземцы смогли их понять.
Таким образом, Мейленфант был слишком странным элементом в мире танцоров, чтобы они могли его воспринять.
— Не берите в голову. У людей тоже есть свои ограничения.
Немного осмелев, он шагнул вперед и присмотрелся внимательнее.
Он выбрал одну из танцующих. Она — он решил, что это женщина, — стояла прямо. У нее были четко очерченные торс и голова, а также верхние и нижние конечности. Но у нее было по три конечности каждого типа — три руки, три ноги, — и они двигались вперед-назад сложным, грациозным движением, которое его нервировало. Она не шла, переваливаясь с ноги на ногу, как это делал он. Она кружилась на месте, вращаясь вокруг своей оси и слегка касаясь земли то одной, то другой ногой. Движения были быстрыми и сложными для восприятия, как будто пытаешься понять, как бежит лошадь; но через несколько секунд он уже не видел в них ничего необычного.
Ее голова, расположенная на верхушке туловища, находилась примерно там же, где и у него. Он увидел три глаза, что-то похожее на рот, другие отверстия, которые могли быть ушами, и ноздри. Она была почти обнажена, если не считать переброшенного через одно из трех плеч ремня, похожего на кушак. Он заметил, что на ремне болтаются какие-то инструменты: кусок кварцеподобного камня, который мог быть ручным молотом, и что-то похожее на лук из натурального пластика, похожего на дерево. Технологии каменного века, — подумал он.
...Конечно же, каменного века. Большинство металлов здесь просто разъело бы. Золото сохранилось бы, но попробуй сделай из него нормальный топор. Даже с огнем возникли бы проблемы: из-за большого количества хлора пламя не разгорелось бы. Поэтому здесь не могло быть керамики.
Из-за особенностей биохимии эти люди навсегда застряли в каменном веке. А поскольку большая часть камня подверглась бы коррозии, его здесь было не так уж много.
Возможно, у этих людей была богатая культура, устная традиция, танцы. Но это все, что у них могло быть. Он с восхищением и жалостью наблюдал за тем, как кружится это существо, похожее на женщину.
ДЛЯ ЧЕГО НУЖНЫ ЭТИ БЕСПОРЯДОЧНЫЕ ЗВУКИ, КОТОРЫЕ ОНИ ИЗДАЮТ?
— Без закономерностей... — Мейленфант улыбнулся. — Несоответствие восприятия, Кассиопея. Преобразуй свои данные. Посмотри на частотный состав, соотношения между тонами... Мы уже обсуждали это. — Гайджины анализировали звук в цифровом формате, а не с помощью аналоговых микрофонных систем, как человеческое ухо. Поэтому паттерны, которые они считали приемлемыми — во всяком случае, ценными, — представляли собой сложные числовые конструкции, а не гармонии, которые приятны человеческому уху.
Долгое молчание. — ЭТО ФОРМА МУЗЫКИ, — заявила Кассиопея.
— Да. Они поют, Кассиопея. Поют, вот и все.
Теперь танцы достигли кульминации, гул голосов усилился. Одна из танцующих отделилась от группы и, кружась по убывающей орбите, направилась к яме, вокруг которой они все кружились.
Затем быстрым скользящим движением она перевернулась на живот и грациозно скользнула в отверстие.
Танцоры продолжали танцевать тридцать секунд, минуту, две, три, четыре. Мейленфант просто наблюдал.
Наконец спелеолог вернулась. Мейленфант увидел, как трио рук свесилось с края ямы. Она, похоже, попала в беду. Танцоры бросились врассыпную, четверо или пятеро из них поспешили вытащить свою партнершу из ямы.
