Чаганов: Будущее

У неё вновь мелькнула тревожная мысль:

'Что это, если не наглядное доказательство шатающейся государственной власти, которую пытается удержать на ногах власть партийная? А тут ещё этот лозунг... Кому теперь передавать власть-то?.. Этим двоим? Ловко, одним ударом и Романова, и Основу'.

За дверью гостиной резко со щелчком вдруг выключились басы. На кухне стали слышны звуки демонстрации.

Скрипнула половица, и в дверном проёме появилась Лика. Её махровая повязка съехала на брови, влажные волосы облепили шею, на щеках горел лихорадочный румянец.

— Как всё прошло? — спросила она, с тревогой глядя на белое как полотно лицо матери. Екатерина Васильевна отреагировала не сразу, продолжая машинально разглаживать фартук ладонями:

— Прошло, но как-то странно, — выдавила наконец она из себя. — Лозунг показали на секунду. Потом убрали.

— Ну да, испугались, — девушка смахнула рукой пот со лба. — 'Дельфин' же предупреждал, что прямой эфир могут отключить.

— Будто алиби ему сделали, — покачала головой Мать.

— Кому?

— 'Дельфину', Лика, кому же ещё? — раздражённо бросила Екатерина Васильевна.

— Он же из Основы?

— Шеин тоже был из Основы, — поморщилась Мать. — Предавший раз, предаст снова.

— Не понимаю, Екатерина Васильевна, всё же прошло как планировалось, или нет?

— Там был ещё один момент. Кузнецов, увидев наши лозунги, покачнулся и чуть не упал...

— Ему 87. Он мог упасть и без видимой причины.

— ... То-то и оно, Лика. Смотри, лозунг убрали за секунду, а с падающим Кузнецовым этот номер не прошёл. Почему?

— Думаете к лозунгу режиссёр был готов, а к падению нет? Допустим. И что это доказывает?

— Напрямую ничего, — Екатерина Васильевна тяжело опускается на стул. — Но вызывает неприятные вопросы. А не одному ли плану действовали, Шеин, 'Дельфин' и режиссёр эфира? Хотя в первом случае требовалось проанализировать несколько событий — одинаковые лозунги, а во втором — очевидный неловкий момент с руководителем государства.

— Значит, опять в бега? — вздохнула девушка.

— Отсюда — обязательно. Студентов начнут трясти в первую очередь. Проверять родственников на связи с Чагановым и так далее. Мы здесь уже задержались.

— А как же борщ?

Мать улыбнулась краями губ:

— А ты молодец. Мне нравится твой настрой. Другая бы на твоём месте...

* * *

7 ноября 1988 года над Москвой зажглась праздничная иллюминация: рубиновые звёзды, синие неоновые гирлянды и жёлтые лучи прожекторов рассекли морозные сумерки. Площадь перед Дворцом, влажная от ноябрьской изморози, принимала в себя эти отсветы: отчего мокрый гранит казался почти угольным.

Яркие лучи солнца отражались на облицовке из хромоникелевого сплава исполинской фигуры вождя, плывущей над городом на четырёхсотметровой высоте, как в зеркале. Она светилась ослепительным серебряным пламенем, как второе солнце.

Внизу, у гранитных уступов стилобата, вовсю работало искусственное освещение. Тяжёлые лучи прожекторов скользили по ярусам центральной башни, отбеливая пилоны и монументальную колоннаду главного входа.

Широкая парадная лестница, на вершине которой утром стояло правительство, теперь пустовала. Праздник оставил площадь и перетёк внутрь Дворца. Приём начинался снизу — подземных шлюзов.

Поезд ждал гостей на закрытой платформе станции 'Кремлёвская' Метро-2. Распорядители в одинаковых строгих костюмах встречали их у входа на станцию и, сверив пригласительную карточку со списком, вручали пропуск на шнурке и называли номер вагона.

Внутри вагонов говорили вполголоса. Иностранные гости, министры, маршалы, секретари компартий союзных республик и областных комитетов — все сидели рядом, но уже были разделены невидимой рассадкой.

Станция 'Дворец Советов' возникла за окнами через минуту, без промежуточных остановок. Автоматические двери разъехались, открывая вид на широкий подземный аванзал. Белые колонны растворялись в низком сияющем потолке.

— Первый вагон — иностранные делегации, подъёмник 'В'. Второй, третий и четвёртый вагоны — союзные представители, подъёмники 'Г', 'Д' 'Е' . Третий -военные — через левую галерею. Гости шли упорядоченными потоками. Дворец принимал их, как механизм принимает детали: без задержки, вопросов и видимого усилия. У стены беззвучно скользили двери автоматических гардеробов. На световых табло вспыхивали надписи: КАБИНА СВОБОДНА, ЖДИТЕ, ПРИНЯТО. Кто-то из гостей задержался, завороженно глядя, как пальто исчезает за полированной дверцей, но распорядитель уже мягко коснулся его локтя:

— Товарищ, проходите вперёд.

Внутри Дворца работала скрытая машина: бесшумно двигались ленты эскалаторов, с сухим шуршанием пролетали снаряды пневматической почты, дышали огромные вентиляционные шахты. На подземных этажах гудела гигантская кухня, разворачивались трюмы Большого зала, и держал колоссальное давление центральный гидравлический подъёмник арены. Но вся эта изнанка оставалась невидимой.

Двери лифта раскрылись в верхнее фойе, и шум приёма вошёл сразу, оглушая плотной волной: звон хрусталя, скольжение серебряных подносов, приглушённый гул сотен голосов и синхронные скороговорки переводчиков, нашептывающих текст в микрофоны.

Распорядители у лифтовых холлов действовали чётко, разводя прибывших по секторам:

— Стол двадцать первый — направо, через Орденский зал. Стол шестой — прямо, у входа в Зал приёмов правительства.

За высокими дверями открывался зал приёмов. Он не был самым большим во Дворце — исполинский Большой зал оставался где-то дальше, за глухими стенами. Но и здесь всё было рассчитано не на уют, а на подавляющий масштаб: потолок уходил так высоко, что хрустальные люстры казались подвешенными не к нему, а к самому воздуху. Между столами, накрытыми крахмальными скатертями, оставались широкие проходы, достаточные для свободного движения людских потоков.

Гости занимали места, когда среди маршалов и секретарей республик пронёсся первый едва уловимый слух. Кто-то у правительственного стола передал фразу, которая на мгновение заморозила улыбки на лицах дипломатов:

— Романова не будет.

Когда Шеин появился в боковом проходе, общий шум в зале не исчез, но руководитель протокола едва заметно поднял руку, и ближайшие столы начали подниматься. Волна от аплодисментов и отодвигаемых стульев покатилась по залу неравномерно: военные встали мгновенно, министры — тоже достаточно быстро, а вот некоторые иностранные гости поднимались с видимой, почти демонстративной задержкой.

Шеин шёл к своему месту в центре главного стола с высоко поднятой головой и торжествующей улыбкой на губах. Его цепкий, натренированный взгляд фиксировал каждую деталь. Он подмечал всё: кто вскочил раньше соседа, кто лишь имитировал хлопки, не смыкая ладоней, а кто из зарубежных дипломатов даже не посчитал нужным изобразить вежливость.

За столом Шеин не сел — он остался стоять, дожидаясь, пока зал окончательно затихнет и тяжелый гул сотен голосов превратится в напряженное молчание. Когда тишина стала абсолютной, он протянул руку к хрустальному фужеру, грани которого засверкали холодным серебром под вспышками камер фотокорреспондентов.

— Товарищи. Дамы и господа, — голос Шеина, усиленный скрытыми динамиками Дворца, прозвучал ровно и весомо, заполнив колоссальный объем зала. — Сегодня, в семьдесят первую годовщину Великого Октября, мы празднуем не просто историческую дату. Мы чествуем триумф государственной воли. Четверть века назад наша страна доверила управление плановой экономикой Общегосударственной автоматизированной системе. Все эти годы ОГАС безупречно связывает Евразию от Балтики до Тихого океана, но именно сегодня, с запуском новых аналитических мощностей, мы выходим на абсолютную автоматизацию. Военный щит Родины крепок как никогда, а наши ученые вплотную подошли к рубежам, которые капиталистический мир считал фантастикой. Я предлагаю первый тост — за нерушимый Союз, за великий советский народ, строящий коммунизм и за триумф мировой социалистической системы!

Зал ответил слаженным, громогласным гулом и звоном сотен бокалов. Шеин пригубил шампанское, поставил фужер на крахмальную скатерть и едва заметно поправил манжету. Формальная часть была окончена. Теперь начиналась настоящая работа — обход столов с гостями.

Этот обычай, вошедший в железный кремлёвский этикет, когда-то был заведён Сталиным. Во время таких обходов он лично проверял настроения в высшей государственной элите, улавливая то, что никогда бы не попало в официальные документы. Короткие реплики, мимолётная заминка перед ответом, испуг или, наоборот, излишняя уверенность в глазах — эти живые впечатления давали вождю гораздо больше подлинной информации, чем самые детализированные отчёты министерств и сухие аналитические сводки ОГАС.

Первым на пути был стол, за которым сидели военные. Золотые погоны, тяжелые маршальские звезды и разноцветные орденские колодки поднялись по команде министра при приближении Шеина.

— Товарищи, — суровые глаза военных испытывающе глядели на него. — Я хочу поднять этот бокал за тех, кто сейчас находится на боевом дежурстве. За наши Войска воздушно-космической обороны. За тех, кто сегодня сорвал преступные планы американской военщины, кто обратил в бегство пресловутый шаттл. За их мужество и героизм!

Шеин, сделав глоток, собирался идти дальше, но стоявший рядом Соколов, чуть наклонился к нему.

— Это была всего лишь оборона, — негромко, так, чтобы слышал только Шеин, произнес Соколов. — Нужен решительный, быстрый и жесткий ответ. Иначе американцы захотят попробовать снова.

Он ничего не ответил, лишь вежливо, едва заметно наклонил голову и не спеша двинулся дальше вдоль рядов. Внутри у него мгновенно вспыхнуло глухое холодное раздражение.

Навстречу, стараясь скрыть озабоченность, уже спешил референт:

— Олег Семёнович, только что звонил Бирюков. Система вновь самопроизвольно уменьшила размерность матрицы балансов. Сейчас это четыреста на четыреста.

— М-да, — покраснел Шеин. — Хорош подарок Великому Октябрю.

— Бирюков считает, что больше сокращений не будет...

— Нашёл чем утешить, — поиграл желваками Шеин. — шестьсот на шестьсот уже было катастрофой.

Он отстранил референта рукой и, минуя представителей союзных и республиканских министерств, быстро зашагал к столу Академии наук. Президент Академии наук Велихов поднялся быстро, с удивлением обнаружив прямо перед собой тяжело дышащего Шеина. Остальные, занятые разговором и закусками, с опозданием. Китов, протирающий салфеткой очки, остался и вовсе сидеть до тех пор, пока академики не начали нестройно приветствовать главу ГКЧП.

— Четыреста на четыреста, — прошипел тот. — Двадцать пять лет Академия убеждала руководство, что человек остаётся хозяином системы. Что ОГАС — всего лишь инструмент. Что машина считает, а государство задаёт цели. Вы до сих пор так считаете?

Не дождавшись ответа, Шеин продолжил:

— Вы построили систему, которая сама решает, кого считать верховной властью, — сказал Шеин. — ОГАС уменьшил размерность матрицы и заблокировал управляющий сигнал правительства.

— Олег Семёнович, — директор ЦЭМИ Федоренко поморщился, — это не решение 'кого считать властью'. Это защита система от скомпрометированных данных...

— Скомпрометированных?

— ... Да. Если верхний контур не согласован, полная матрица не имеет устойчивого управляющего вектора. Система вынужденно переходит в автономный режим, иначе объект управления...

— Мусор на входе, мусор на выходе, — заключил Китов, отрываясь от чистки очков.

— Это технический термин, — поспешно заключил Велихов, заметив вытянувшееся лицо Шеина.

— Это захват власти! — выкрикнул тот.

— Это защита объекта управления, Олег Семёнович,— замотал головой академик Самарский. — Не от правительства. От любого неустойчивого управляющего сигнала. Без этого протокола полная матрица была бы фикцией. Дорогой и опасной. Она считала бы не хозяйство, а шум на входе.

— Так теперь называются постановления Комитета? — в голосе Шеина послышалась угроза.

— Если наверху меняется состав входных сигналов, для матрицы это не обычная смена распоряжения, — сказал Федоренко. — Это говорит об изменении состояния верхнего управляющего контура.

Велихов резко повернулся к нему, но Федоренко уже договорил:

— Сигнал от исполнительной власти есть. Сигналы от представительской власти пропали. В обычном режиме система выносит это наверх и ждёт согласования в течение двух недель. В автономном — изолирует внешний вход, пока верхний контур снова не станет полным.

— Я вашу позицию понял, — Шеин покачал головой, отказываясь от протянутого официантом бокала и обвёл академиков тяжёлым взглядом. — Вы "умываете руки". Хорошо, этим вопросом займутся другие люди. У нас в стране незаменимых нет.

— Олег Семёнович, — взмолился руководитель протокола, перекрывая путь. — Нам обязательно надо вернуться к дипломатам ЕвраАзЭС. Может случиться скандал.

— Хорошо. Ведите.

В Малом зале дипломаты из дружественных стран были разбиты на несколько групп по географическому признаку. Присутствующие, как по команде, поднялись при его появлении.

— Посол Маньчжурской Народно-демократической Республики Чжан Вэньцзи, — прошептал за спиной начальник протокола.

— Товарищ Шеин, — свободно заговорил по-русски он, делая шаг вперёд, — Маньчжурская Народная Республика поздравляет народы Советского Союза с праздником и с тем отпором, какой сегодня получили американские империалисты над Москвой. Я пью за безопасность первого в мире социалистического государства и всего Евразийского союза.

Шеин чокнулся с ним.

— Благодарю вас, товарищ Чжан. — Он чуть смочил губы в вине.

— У меня есть поручение от президента, — понизил голос посол, — просить Москву о политическом демарше.

Шеин посмотрел на него внимательнее:

— Против кого?

— Против Пекина, — заторопился тот. — Маоистский режим усиливает вмешательство во внутренние дела нашей страны. Он организует у нас нелегальные политические выступления. Забрасывает агитаторов, распространяет среди китайского населения подрывную литературу.

— Вы говорите о последних демонстрациях?

— Не только о них. Демонстрации — лишь видимая часть.

Чжан сделал короткую паузу:

— В Харбине, Мукдене, Цицикаре появились группы, которые действуют одинаково. Они выходят с цитатниками Мао, требуют 'возвращения Северо-Востока в революционный Китай', называют нашу республику советским протекторатом. Мы близки к тому, чтобы расценить это как агрессию.

Стоящий рядом монгольский посол согласно покачал головой.

— Пекин давно не признаёт окончательность послевоенных границ, — продолжил Чжан. — Раньше маоисты были заняты югом, противоборством с Гоминьданом, Северо-восточное направление было для них вторичным. В последнее время ситуация начала меняться.

— Почему сейчас? — брови Шеина подпрыгнули.

— Видимо, расчитывали на то, что курс СССР со смертью товарища Чаганова изменится. Мы также не исключаем связь с тем, что Англо-французский союз начал искать новых союзников в Азии. Наследники Мао активизировались сейчас по всему миру, особенно в Африке.