Тиберий

Он принес новости. Восемнадцатилетний Луций Цезарь, младший брат Гая, поехал в Иберию, в Массилии заразился малярией и умер. В Риме ходят слухи, что его отравили, но нет, непохоже. Лоллия разоблачили, он был завербован парфянами и передавал им секретные сведения. Он успел покончить с собой. Квириний едет его заменить.

— Возможно, ты зря меня посетил, — сказал Тиберий. — Я слышал, что трибуны Гая Цезаря обещали ему привезти мою голову на блюде.

— Тебе известно, кто именно? — спросил Квириний.

— Нет.

— Жаль. Узнаю — отправлю в Аид без лишнего шума. Полагаю, тебе нечего бояться, не удивлюсь, если Август призовет тебя обратно на службу. Хороших полководцев не хватает. Гай не оправдал ожиданий, Луций умер, Август стар. Полагаю, следующим принцепсом станешь ты.

Трасилл не обманул, звезды прошли нижнюю позицию и начали подниматься. Тиберий подумал, подумал и написал Августу очередное письмо, просьбу разрешить вернуться в Рим к частной жизни.

Пришел ответ от Августа: "Ты возвращаешься в Рим как частное лицо. Тебе запрещено принимать участие в государственных делах, появляться в сенате и приближаться к легионам. Ты будешь жить тихо и незаметно. Не испытывай мое терпение".

Звезды поднимаются.

* * *

Он вернулся в Рим. Не в свой дом в центре города, это было бы слишком вызывающе, он арендовал виллу в садах Мецената и поселился там.

Мать нанесла ему визит. Она выглядела так же, как всегда: прямая спина, темная столла без украшений, волосы убраны в строгий нодус. Ей шестьдесят, но она выглядит не как старуха, а как женщина, которая переживет всех.

— Ты постарел, — сказала она вместо приветствия.

— А ты нет.

Она чуть склонила голову, принимая комплимент.

— Август согласился вернуть тебя только с одним условием, — сказала она. — Ты будешь жить как тень. Никаких пиров, никаких речей, никакого сената. Ты должен убедить его, что умер для политики. В Риме больше не помнят твоих триумфов, Тиберий. В Риме помнят, как ты бросил все и сбежал на Родос. Веди себя как проситель. Возможно, через год или два Август смягчится.

— А если нет?

Ливия посмотрела на него долгим взглядом, в ее глазах не было ни жалости, ни сомнения.

— Тогда ты умрешь частным лицом. Но, по крайней мере, умрешь в Риме.

* * *

Рабы сновали взад-вперед: один разогревал масло для умащения, другой держал наготове белоснежную мужскую тогу, третий поправлял складки на ложе. Друз стоял посреди комнаты, чуть ниже отца и чуть шире в плечах, лицом очень похож на отца, голова Тиберия на торсе Агриппы. Ему только что исполнилось пятнадцать. Его тело блестело от масла, которое раб втирал в плечи. Он стоял неподвижно, как статуя. На груди лежала детская золотая булла на цепочке.

Вошел Тиберий, в простой гражданской тоге без каймы, без перстня, без знаков отличия. Он держал в руке шкатулку-капсулу из кипарисового дерева. Рабы замерли. Тиберий жестом отослал их. Потом подошел к сыну.

— Буллу, — сказал он негромко.

Друз снял через голову золотой медальон. Детский амулет, защищавший от сглаза, больше не нужен. Тиберий уложил его в капсулу, закрыл крышку.

— Это останется у ларов, — сказал он.

Рабы вернулись и начали облачать Друза в тогу. Белоснежная шерсть легла на плечи, они принялись укладывать складки. Друз стоял и терпел.

— Сегодня на Форуме на тебя будут смотреть тысячи глаз, — заговорил Тиберий, его голос был ровным, наставительным. — Они будут искать на твоем лице мою обиду. Они ничего не найдут. Не смей смотреть ни на кого с вызовом, улыбайся друзьям Августа, будь любезен.

— Почему? — Друз резко дернул плечом, раб, поправлявший складку, отдернул руки. Юноша повернулся к отцу. Его глаза, светлые, клавдиевские, горели. — Почему Гай Цезарь на Востоке командует легионами, а мы прячемся здесь, словно воры? Ты — Клавдий, ты побеждал германцев, ты вел легионы через Альпы! Почему мы терпим это? Почему ты все бросил и сбежал?

— Тише, — сказал Тиберий.

— Я не хочу тише! — Голос Друза сорвался. — В сенате говорят, что принцепс тебя презирает. Мои друзья смеются у меня за спиной.

В комнате повисла тишина. Тиберий не шевелился, его лицо не дрогнуло. Он шагнул к сыну, взял за подбородок, не грубо, но крепко, заставляя смотреть себе в глаза.

— Ты пойдешь за мной, — произнес он ледяным голосом. — И ты будешь держать голову так, словно за твоей спиной стоят мои легионы. Не потому что ты горд, не потому что ты Клавдий, а потому что иначе ты сгниешь раньше, чем твоя тога успеет впервые запачкаться. Ты меня понял?

Друз молчал, его челюсть дрожала под отцовскими пальцами. Он хотел оттолкнуть его, Тиберий видел это в его глазах, но что-то удержало.

— Я понял, — выдавил он.

Тиберий отпустил его, отступил на шаг.

— Хорошо, — сказал Тиберий. — Тогда идем.

Он повернулся и вышел. Друз последовал за отцом, на полшага позади, как положено сыну. Его спина была прямой, голова — высоко поднятой. Никто из прохожих не догадался бы, что они только что ссорились, никто не увидел бы в нем сына изгнанника. Он был Клавдием, и он держал голову так, словно за его спиной стояли легионы.

* * *

Палестра была укрыта от посторонних глаз высокими стенами и густой живой изгородью из лавра. Здесь, на утоптанном сером песке, Тиберий проводил часы, которых у него теперь было в избытке. Частное лицо не ходит в сенат, не командует легионами, не принимает клиентов. Частное лицо тренируется или сходит с ума от бездействия.

Солнце стояло высоко и пекло немилосердно. Тиберий взял деревянный рудис, тяжелый, в два раза тяжелее боевого гладиуса, и плетеный щит, вдвое тяжелее боевого щита. Подошел к палусу — толстому дубовому столбу в человеческий рост, сплошь покрытому вмятинами и зазубринами от тысяч прошлых ударов. Сделал глубокий вдох и начал ритуал.

Щит поднять до уровня глаз, локоть правой руки прижат к боку. Короткий шаг вперед, удар щитом в верхнюю часть столба, туда, где у настоящего врага лицо. Колющий удар рудисом снизу вверх, в область подмышки врага. И сразу назад, под защиту щита. И повторить тысячу раз, в разных вариантах: в живот, в пах, в подбородок. Рядом со вторым палусом упражняется Друз, неумело, но в целом правильно, Тиберий не стал его поправлять.

Потом поединок. Палус обучает правильным движениям, поединок — стойкости, бесстрашию и рассудительности, умению планировать бой.

— Начали, — сказал Тиберий.

Друз атаковал первым, бросился с яростью, не свойственной учебному бою, целил в голову. Тиберий легко ушел в сторону, подставил щит, дерево ударило в дерево.

— Слишком широкий размах, — сказал он ровно. — Легко заблокировать и ты открываешь плечо для контрудара.

Друз не ответил, он ударил снова, на этот раз снизу-сбоку, попытался достать отца под ребра, это он зря, удар красивый, но почти никогда не получается. Тиберий парировал ленивым экономным движением и отступил на полшага.

— Будь проще, — сказал он. — Не красуйся, побеждай. Кроме того, держи центр тяжести ниже.

Друз зарычал, как пес (сам, конечно, думает, что как лев), и бросился снова. Теперь он решил одолеть скоростью, его рудис так и мелькал, бил и бил, в туловище, в голову, по ногам, каждый удар был пропитан яростью, чрезмерной для тренировки.

Тиберий защищался. Он не нападал, только отбивал, уходил, блокировал. Но с каждым ударом сына его глаза становились холоднее. И в какой-то момент что-то в Тиберии сломалось. Он перестал отступать, его движения изменились, исчезла ленивая плавность, исчезла учительская снисходительность. Он шагнул вперед, его щит врезался в щит сына, того отбросило. Ударил рудисом в бок, Друз блокировал, но потерял равновесие, второй удар щитом заставил его упасть на одно колено. Он открыл голову и Тиберий нанес страшный рубящий удар прямо по темени... почти. В последнее мгновение изменил направление удара, шлепнул плашмя по щеке и уху, Друз взвизгнул как поросенок, Тиберий пнул ногой его щит, Друз упал на спину, рудис выпал из руки. Друз лежал, тяжело дыша, прижимая к груди ушибленное запястье, и смотрел на отца снизу вверх. В его глазах, расширенных, диких, не было страха, была дикая ярость, какая-то гладиаторская, это ненормально.

Тиберий замер. Он смотрел на сына, на его начинающую опухать щеку, на тяжело вздымающуюся грудь, на его глаза, и вдруг увидел себя, давнего, молодого, который стоял над мертвым кабаном и весь дрожал. Вот оно, его отражение, лежит на песке.

Он медленно опустил рудис, бросил его на песок, сделал шаг назад.

— Встань, — сказал он глухо. — На сегодня хватит.

Повернулся и пошел к дому. Его спина была прямой, шаг твердым, но внутри у него дрожало. Он едва не покалечил сына, едва не перешел грань, за которой кончается урок и начинается убийство. Неужели безумие снова начало подступать?

45 лет

Римская армия осадила Артагир, комендант крепости по имени Аддон вызвал Гая Цезаря на переговоры, вероломно ударил кинжалом в грудь и убежал под защиту стен. По-видимому, он думал, что римлянами командует Гай, и смерть полководца прекратит войну. Он дважды просчитался. Во-первых, Гай не умер, а во-вторых, войсками реально командовал Квириний, так что война продолжилась без заминки. Крепость вскоре пала и была разрушена, город разграблен, а все пленные казнены как жест возмездия. Война закончилась, Армения снова стала римским клиентом.

Рана Гая затянулась снаружи, но воспалилась внутри, причиняла боль, порождала лихорадку. Временами Гай начинал харкать кровью и зловонным гноем, затем словно выздоравливал на несколько дней, и затем все по новой, только хуже. Зимой он уже не мог ни сидеть на лошади, ни ходить без посторонней помощи. Он сложил все полномочия, покинул армию и по дороге в Рим умер.

Звезды поднимаются.

* * *

К нему пришла мать. Закрытые носилки остановились у дальнего входа, скрытого от улицы старой оливой. Двое рабов-германцев, молчаливых и огромных, проводили ее до дверей и остались снаружи. Ливия вошла в атриум, сбрасывая на ходу темное покрывало, и остановилась у жаровни.

Тиберий ждал ее. Он знал, что она придет, не сегодня, так завтра, не завтра, так через декаду. С тех пор, как известие о смерти Гая достигло Рима, город гудел, как растревоженный улей. Что-то должно случиться.

— Ты долго собиралась, — сказал он вместо приветствия.

Она опустилась в кресло, не дожидаясь приглашения. Ее спина была прямой, лицо — безупречным, а в глазах, светлых и цепких, горел огонь, которого Тиберий не видел давно.

— Август тебя усыновит, — сказала она. — Завтра или послезавтра. Я выжала из него это обещание сегодня днем. Мы победили, Тиберий.

Тиберий молчал. Он смотрел на мать, на ее безупречную прическу, на ее спокойные руки, сложенные на коленях, и думал о том, чего стоила ей эта победа. Она ждала этого часа сорок с лишним лет. С того самого дня, как предала Тиберия Клавдия Нерона старшего и стала женой принцепса. Она ждала, плела интриги, возможно даже, кого-то отравила (хотя вряд ли), хоронила внуков Августа, и вот теперь сидела перед ним и говорила: "Мы победили".

— На каких условиях? — спросил он.

— Ты усыновишь Германика.

Тишина. Дождь, барабанивший по имплювию, на мгновение стих. Германик — это восемнадцатилетний сын покойного Друза, племянник Тиберия, двоюродный внук Августа. Хороший парень, но пока никак себя не проявил.

— В нем течет кровь Юлиев и Клавдиев одновременно, — сказала Ливия. — Старик хочет, чтобы власть вернулась к его потомкам. Ты станешь принцепсом, но после тебя эта магистратура перейдет к Германику. Это разумный компромисс.

Тиберий встал, отошел к окну, остановился, глядя в темноту.

— Опять, — сказал он глухо. — Опять он забирает у меня все. Сначала он забрал у меня Випсанию, а теперь я должен предать собственного сына ради племянника?

— Не думай только о себе, — резко сказала Ливия. — Ты никто, семья — все. Клавдии поднимутся до небывалых высот. Ты не предаешь Друза, ты даешь величие нашему роду. Между прочим, есть еще Агриппа Постум, родной внук Августа. Если ты заартачишься, как тогда, перед Родосом, Постум повзрослеет и нас вырежут. Всех Клавдиев.

Она подошла к нему, повернула к себе, ее пальцы, холодные, твердые, сжали его запястье.

— Ты примешь условия, Тиберий. Ты умеешь терпеть лучше всех, ты справишься. А со следующими наследниками... — она чуть понизила голос, — мы разберемся потом.

— Ты всегда говоришь "потом", — сказал Тиберий. — Но "потом" никогда не наступает. Всегда появляется новое условие, новая обида, новая жертва.

— Такова плата за власть.

— Я устал платить.

Ливия отпустила его запястье, отступила на шаг, ее лицо, только что горевшее энергией, вдруг стало усталым.

— Я тоже устала, — сказала она тихо. — Но я не остановилась. И ты не остановишься. Потому что ты мой сын, в тебе течет кровь Клавдиев. Старик подпишет указ, ты войдешь в сенат как его наследник. И сделаешь, что он просит.

Она взяла покрывало, набросила на плечи и пошла к выходу. У двери остановилась.

— Германик — хороший мальчик, — сказала она, обернувшись. — Он не Гай. Он будет тебя слушаться. Не делай его врагом.

И вышла. Тиберий остался один.

"Мы разберемся потом", — сказала мать. Он догадывался, что это может значить. Что ж, пусть разбирается.

* * *

Зал был полон. Сенаторы стояли вдоль стен, как мраморные колонны, такие же неподвижные, такие же холодные. Преторианцы в парадных доспехах замерли у дверей. Магистраты, понтифики, весь цвет Рима собрался здесь, чтобы засвидетельствовать то, что раньше казалось невозможным. Не просто возвращение, нет, воскрешение.

Тиберий стоял перед трибуналом. Август сидел на курульном кресле посреди трибунала. Ему шестьдесят шесть, его лицо, всегда бледное, теперь казалось почти прозрачным. Руки, лежавшие на подлокотниках, слегка дрожали. Но спина была прямой, а голос, когда он заговорил, звучал все так же властно.

— Рим не может остаться без защитника, — произнес он, и зал замер. — Мои сыновья, Гай и Луций, в царстве теней. Ради блага римского народа я усыновляю тебя, Тиберий Клавдий Нерон.

Пауза. Сенаторы затаили дыхание.

— Отныне ты — Тиберий Юлий Цезарь.

Тиберий склонил голову, не низко, ровно настолько, сколько требует обычай.

— Я принимаю эту честь, — сказал он глухо. — И клянусь служить Риму так, как служит ему мой отец.

Август поднял руку, аплодисменты стихли.

— Но чтобы мир спал спокойно, — продолжил он, и его голос чуть окреп, — чтобы род Юлиев не пресекся, ты, Тиберий, примешь в свой дом моего внука.

Он сделал знак. Преторианцы расступились, и вперед вышел Германик, высокий, статный, но с уродливыми ногами — очень тонкими. Но если смотреть только на верхнюю половину, он был прекрасен той особенной, юношеской красотой, которая так нравилась плебсу. Он подошел к Тиберию и опустился на колено.

— Нерон Клавдий Друз, — произнес Август, — отныне будет твоим сыном. Твоим первенцем.

У подножия возвышения, среди других знатных юношей, стоял Друз. Ему было шестнадцать, почти семнадцать, его лицо покрылось красными пятнами, челюсти сжались так, что желваки проступили под кожей. Он смотрел на отца, в его глазах горела та самая дикая ярость, которую Тиберий видел в палестре. Их взгляды встретились, Тиберий прочитал в глазах сына все, что тот думал: "Ты предал меня, отдал мое место чужому, ты такой же, как все они". Вот он перевел взгляд на Германика. Вот будет скандал, если он набросится на него прямо здесь... Но нет, отвернулся.