Гичи Вапе - продолжение

Кулак Двукрылого не долетел до его лица, перехваченный рукой Большого Крыла.

— Не на людях, — строго сказал Большое Крыло Двукрылому. И Одинокому Волку: — Не поумнеешь, со скальпом расстанешься.

— Не будет Мороз со скальпом возиться, — засмеялся Маленький Филин, пряча свёрток из фольги обратно под рубашку. — Он этого не знает и не умеет. А просто задушит. Или пополам переломает.

Одинокий Волк начал приподниматься, но Перо Орла и Медвежонок с двух сторон нажали ему на плечи, заставив сесть.

— Да, — обратился Громовой Камень к Перу Орла, — А тебе что подарили?

— Я в прихожей стоял, — пожал плечами Перо Орла. — С Морозом говорил, ну, в какую бригаду нас переведут и вообще, чем всё это кончится. Ну и, — он снова пожал плечами, — поблагодарил и попрощался. И мы ушли. С нами Колька и Андрюха, но те не нас провожать, а к себе. Вот и всё.

— Вот и всё, — повторил Большое Крыло. И уже другим, командным тоном: — Сейчас идите к себе и чай с подарком пейте. А завтра вы трое, с утра, а вы, двое, после смены в Культурный Центр, в канцелярию и записывайтесь в школу. Мне уже сказали, что в октябре новая группа начнёт.

Громовой Камень удивлённо посмотрел на него. Это когда тот успел договориться с Мироном Трофимычем? Ну, комбат, ну... Он не додумал, потому что обращались уже к нему.

— Где мне завтра Мороза перехватить для серьёзного разговора?

— Он же в отпуске сейчас, — вздрогнул Громовой камень. — Значит, сам дочку в школу поведёт. Вот и подходи к первому уроку.

Он специально не назвал точное время для проверки, знает ли комбат. Кивок Большого Крыла подтвердил: знает.

Все семеро индейцев одновременно встали, негромко попрощались на родном языке и разошлись.

24 сентября

Понедельник — день тяжёлый. Даже если накануне не пил, а допоздна сидел над отчётами, как над боевыми донесениями. Вернее, именно поэтому. Да ещё выслушал длинный рассказ о виденных в Торговых Рядах магазинах "Всё для рукоделия": материалы, инструменты и готовые изделия. М-да, вышитые и кружевные салфетки, конечно, вряд ли несут какую-то "племенную" информацию, а вот это уже интересно.

— Я хотела рубашку купить, — щебетала Красное Облако, — с вышивкой и по вороту, и по груди, ну, вокруг разреза, и манжеты и по подолу широкая полоса, и по рукавам, от плеча до манжеты. Дорого, правда, но очень красиво. А мне сказали, что это мужская. Наверное, просто не хотели продавать, вот так и отговорили. Ведь мужчины таких не носят.

— Носят, — вздохнул Большое Крыло. — Забыла уже о субботе? В чём пришли те...

Он не закончил фразу, но Красное Облако поняла и удивлённо-испуганно округлила глаза.

— Это их... племенное?

— Да.

— Но... но если это... да, их вождя, — неуверенно продолжила Красное Облако, — то зачем они это продают? Ведь любой может купить и надеть, и...

— Будем в Царьграде, — усмехнулся Большое Крыло, — зайди в наш магазин и посмотри, что и почём там выставлено. И тоже... каждый может купить и надеть.

"И потребовать уважения и подчинения", — мысленно закончил он фразу. Вот, кстати, ещё одна причина конфликтов с переселившимися. Незнание и непонимание особенностей племенной одежды. Причём вполне взаимное. Ладно, это как раз в тему разговора с Морозом.

Громовой Камень в полной "учительской" форме — удалось всё-таки купить "семисезонное" пальто, чтобы не ходить в шинели — стоял у входа в школу, встречая учеников.

Подошёл и встал рядом Большое Крыло, также в "городском", только вместо пальто непромокаемая куртка. Дождя не было, но в воздухе стояла мелкая и по-осеннему холодная водяная пыль. Поздоровались кивками.

Увидев в общем потоке детей и родителей высокого индейца в "городском" и рядом девочку в прозрачном плащике-пелеринке поверх джинсовых курточки и юбочке, Большое Крыло удовлетворённо перевёл дыхание и улыбнулся. Эркин увидел его, ответно улыбнулся и кивнул. Алиса, как и остальные дети из класса Громового Камня, вежливо поздоровалась на шауни и вместе с Эркином прошла в школу. Через несколько минут Эркин вышей и подошёл к Большому Крылу. Мимо пробежали, здороваясь по-русски, несколько подростков, до звонка оставалось совсем чуть-чуть.

Громовой Камень достал из кармана ключ и отдал его Большому Крылу.

— Я сегодня весь день здесь, — сказал он по-русски. — Так что мой кабинет в Центре свободен. Никто не помешает. Удачи, — и ушёл в школу.

Несколько секунд Эркин и Большое Крыло постояли, гладя друг на друга, потом молча обменялись рукопожатиями и пошли не только рядом, но и вместе к Культурному Центру.

Для Культурного Центра утро понедельника — глухое время. В рабочем режиме канцелярия, бухгалтерия, ещё всякие необходимые службы, ну, и, разумеется, директор и его заместители на рабочих местах. Но никаких кружков, секций и курсов по понедельникам нет, а, значит, нет и посторонних посетителей.

Гардероб для посетителей закрыт, на доске с расписаниями кружков и секций крупное бросающееся в глаза объявление о записи в школу для взрослых. Без уточнения уровня. По принципу: берём всех, а там разберёмся.

— Оперативно, — пробормотал Большое Крыло.

Эркин кивнул и улыбнулся.

Они поднялись на этаж учебных классов и прошли к последнему в ряду с аккуратной табличкой "шауни" на двух языках. Большое Крыло открыл дверь, и они вошли в пустой и кажущийся сейчас слишком просторным класс. Сбросили куртки га второй стол у окна и сели за первый напротив друг друга. Большое Крыло выложил на стол сигареты. Эркин покачал головой.

— Здесь курить нельзя. Только в туалете, — и улыбнулся, — но курим всё равно в коридоре.

— Ладно, — не стал спорить Большое Крыло, убрал сигареты и достал блокнот с ручкой. — Не против, если я кое-что запишу?

Эркин пожал плечами.

— Под протокол? Ладно. Я об этом в нераспространении не подписывался. Но тогда и говорю... как сочту нужным. И ещё. Говорю по-английски. Где смогу, там по-русски. Непонятное объясняю. О чём не могу или не хочу, там молчу. Но не вру. Пойдёт?

— Пойдёт, — кивнул Большое Крыло.

Эркин улыбнулся и вдруг выложил на стол обе ладони ритуальным жестом и с искренни интересом спросил:

— Ты и кутойс тогда в разговоре специально так делали?

— Да, — кивнул Большое Крыло. — Это наше... Что не трёп простой, а серьёзно.

— Понял, — кивнул Эркин, — но мне легче так: — и сцепил пальцы в замок.

— Хорошо, — согласился Большое Крыло.

В самом деле, если парень не знает и не понимает этого сигнала, то настаивать незачем.

— О чём хочешь услышать? О рабстве или об отработках? — Эркин начал перемешивать русские и английские слова.

— Мне нужно знать всё, — не спеша, и как-то осторожно заговорил Большое Крыло, так же используя и русские, и английские слова вперемешку, — ну, как можно больше об индейцах. И рабах, и отработочных, и нынешних здесь. О Равнине я всё знаю.

Эркин хмыкнул.

Ну, о прошлом, понятно. А о теперешнем... каждый сам решает, как ему жить. Мы же, — и насмешливо, — свободные люди, так?

— Так-то оно так, — согласился Большое Крыло. — Ладно, давай о прошлом.

— Ну, о резервациях я, считай, ничего не знаю. Так, что-то слышал урывками и обмолвками. А видел я, после Свободы и то со стороны, — усмешка, — издали с дерева смотрел, только одну. Где мы и встретились. Как там жили? Хреново. Голодно. А в Цветном, ну, квартале городском, это тоже после Свободы я один был. Индейцев, я говорил уже, не любили, меня даже сначала прописывать не хотели, требовали, чтобы я в резервацию ушёл, к своим, дескать. Ну, я номер свой показал, что раб с рождения, и тогда прописали. За пять сигарет. Тогда, считай, дневной заработок. Дальше... дальше жил как все. До Хэллоуина. Об этом отдельная речь, согласен?

Большое Крыло кивнул.

— Теперь до Свободы. Я пять лет в имении прожил, рабом. Работал скотником, жил на скотной. В рабский барак только есть приходил. Ну, общие работы ещё. Вот в имении отработочных держали. И в распределителях, а меня до двадцати лет часто продавали, так что нагляделся и наслушался. И их, и об них.

— Распределитель это...

— Туда свозят рабов перед торгами. И отработочных. Это не одно здание, я думаю, а несколько. Слышал уже в лагере, что и угнанных туда свозили, но я их там никогда не видел, потому и думаю, что зданий было несколько. Ну, что я видел, где сам побывал. Сортировочный зал, душевая, уборная, торговый зал и камеры, их ещё отстойниками называли, ну, и надзирательская, дежурка ихняя. Туда ни разу не попадал, повезло. Но наслушался.

Эркин говорил очень спокойно, иногда останавливаясь, как бы ожидая вопроса, просьбы о переводе или объяснении, и после кивка Большого Крыла продолжал.

— Они тоже и разные, ну, большие или маленькие, иногда только торговый зал, иногда без него, просто, — невесёлая улыбка, — для передержки или ещё для чего. Но и одинаковые. Для одного придуманы и построены. Душевая. Обычно бетон или кафель. Рожки под потолком, воду включал надзиратель из-за двери. Вот загнали нас, мыло могли дать при входе и мочалку, а могли и без этого, ладошками мойся. Дверь закрыли, надзиратель воду включил. Моемся. Тут в оба смотри, могут и побить, и мыло отобрать, а его на выходе надзирателю надо вернуть, в коробку сбросить, а нет обмылка, так получишь дубинкой. Ну, и всякое ещё могла быть. Надзиратели в душевую к нам не заходили, — злая насмешка, — боялись. А что, поскользнулся, упал, затылком ударился, и всё. Кранты господину надзирателю. А мы при чём, что у него нога подвернулась.

Большое Крыло понимающе кивнул.

— Ну, уборная. Просто ряд унитазов. И надзиратель от двери следит, чтоб впустую не толпились. Это всё так, пустяки. А вот в камерах было по-разному. Камера на четверых, ну, сколько на пол можно рядом положить, а нас туда двадцать пять человек втолкнули. Вот только успел руками прикрыться и стоишь.

— Долго стояли?

— По-разному. Это не наказание, а, — новая злая улыбка и подчёркнуто официальная интонация, — оптимальные условия содержания.

Дверь вдруг приоткрылась, и они тут же повернулись к ней. Мирон Трофимович, не входя, поздоровался и, глядя на Большое Крыло, попросил:

— Когда закончите, зайдите ко мне, пожалуйста.

— Да, конечно, — энергично кивнул Большое Крыло. — Обязательно.

Дверь закрылась, Эркин выждал несколько секунд и продолжил:

— Так вот. Коридор. Длинный. Одна стена глухая, другая решетчатая. За ней камеры. Дверь откатывается. Сначала камеры для рабов. Потом как перекрёсток. Направо коридор с детскими камерами. Все такие же. Ни окон, ни на полу ничего. Три стены бетонные, а четвёртая — решётка. А дальше прямо камеры для индейцев. А налево самые страшные. Двери глухие с глазком. Там держали лагерников. К ним надзиратели только вдвоём заходили, и один обязательно с автоматом. Их когда мимо нас на выход гнали, мы зажмуривались и не смотрели.

— Почему? — вырвалось у Большого Крыла.

— И надзиратели запрещали, по глазеющим могли выстрелить, ну, чтоб мы не видели, что белых можно... дубинками. И самим страшно. Но тебе про индейцев нужно. Иногда случалось, что индеец попадал в рабскую камеру, а раб в индейскую. Ну и если хоть какой простор есть, то сразу... драка.

— Почему?

Эркин даже засмеялся.

— Ну, не любили мы друг друга. А мне-то... что так, что этак. Для рабов я индеец. Для индейцев — раб. Много драться пришлось.

— А сейчас? — вырвалось у Большого Крыла.

— Сейчас? — переспросил Эркин, улыбнулся и подмигнул. — Я репатриант, индеец, бывший раб, работаю на заводе грузчиком. Ну и ещё чего о себе сказать?

— Не любишь индейцев, — не спросил, а констатировал Большое Крыло.

— А должен? — ехидно поинтересовался Эркин. — Всех и каждого, да? Ладно. Ещё про отработочных?

Большое Крыло кивнул.

И тут опять распахнулась дверь, и вошла Красное Облако. Не здороваясь, решительно подошла к столу и села рядом с Большим Крылом, достала и приготовила блокнот и ручку. Эркин улыбнулся с заметной насмешкой и подчёркнуто обратился к Большому Крылу по-русски.

— Ты уверен, что ей надо это слышать?

Большое Крыло пожал плечами.

— Проще разрешить, чем выгонять.

— Мужчина не спорит с женщиной, — кивнул Эркин, переходя на английский. — Он молча слушает и делает по-своему.

— Мудро, — согласился Большое Крыло так же по-английски.

— Ковбойская мудрость, — уточнил Эркин. — Ну, продолжим. Так о распределителях. Индейцев, как привезут из резервации или уже от хозяев, сразу стригли наголо машинкой. Говорили, что от вшей. Их все так и звали: вшивые, вшивая рвань. Ну, остальное положенное: краснорожие тупари, краснозадые... там много, — злая улыбка, — вариантов. Затем сортировочный зал. Там раздевали догола. Отбирали одежду и, ну, у многих на шеях как бусы висели. Это не просто отбирали, а срывали и топтали. И потом заставляли стоять голыми в рабской стойке. Это руки за спину, ноги расставлены, голова прямо, а глаза опущены. Пытавшихся прикрыться или глаза поднять... вразумляли дубинками. Ну, мы-то, рабы, к этому с детства приучены, нам даже смешно было, чего они трепыхаются. Стой как положено, на одну оплеуху меньше получишь. Стоять долго. Это предварительная сортировка. Кто не успокаивался, продолжал дёргаться, и тех, кто наоборот, падал, а то и сознание терял, тех убирали. В другое помещение утаскивали, а там... слабаков на Пустырь или ещё куда, всякое болтали. А трепыхливых били уже до полной покорности. И тогда могли вернуть в зал, ну, если не до смерти забили.

— Забивали? — глухо спросил Большое Крыло.

— Ну да, сортировка же, выбраковка, — злая улыбка. — Целенаправленный отбор, селекция. Ещё по-всякому называли.

— Вам так и говорили?

— Нет, конечно. Просто, понимаешь, мы не люди для них, а так... мебель говорящая, скотина двуногая. Они и говорили при нас между собой. А мы слушали и запоминали. Ну и понимали, конечно, чем какое слово для нас обернётся.

Эркин говорил, подчёркнуто глядя только на Большое Крыло, а Красного Облака для него как будто и не существовало.

— Потом давали рабские штаны, дикарей же надо цивилизовать, и отправляли в камеры.

— Не кормили?

— Редко. Но иногда давали хлеба по куску на рыло, а пить... вода в душевой и в уборной из унитаза. Но вот если надзиратель взял себе на ночь позабавиться, то да, там можно было и перехватить: допить за ним, доесть. Но это редкость. Не все надзиратели этим баловались, и не каждого отбирали. А индейцев для этого вообще не трогали. Но только взрослых. Мальчишек, которые только из резервации, а они во взрослых камерах сидели, тех да, поголовно. Но это не для развлечения, а для покорности.

Голос Эркина по-прежнему ровен и спокоен, но кожа на сцепленных пальцах посветлела от натяжения.

— Но... — голос Красного Облака дрожал от сдерживаемых слёз, — но нам никто об этом не говорил.

Эркин повернул голову и долго смотрел ей в глаза, пока она не отвернулась. Потом перевёл взгляд на Большое Крыло.

— А какой мужчина будет рассказывать, как его заставляли стоять голым, щупали и лапали, как его мальчишкой, а может, и потом насиловали?