Один день Аннита Охэйо

Он закончил есть, и стол так же бесшумно очистился. Следующий ритуал — гигиена. Ледяная вода, бесшумное дыхание, коротко подстриженные ногти, проверенные на идеальную длину. Он снова достал свой верный костяной гребень и перед темным экраном отключенного терминала принялся расчесывать свои тяжелые черные волосы. Волосок к волоску. Это успокаивало. Возвращало ощущение контроля.

"Если ты не видишь, за что уцепиться, то ты — идиот, — прошептал он своему отражению в черном стекле. — Они не увидели. Их проблема".

Он потушил свет и лег на широкую, холодную кровать. Шестнадцать часов сна. Таков план. Тело, привыкшее к 48-часовому циклу, уже начинало требовать своего. Он лежал на спине, глядя в темноту, в которой его зрачки расширялись, поглощая каждый фотон. Его пальцы бессознательно постукивали по груди, повторяя ритм давно забытой мелодии.

Внезапно он повернулся на бок, подтянув колени к груди — несвойственная ему поза слабости, которую он никогда не позволил бы себе увидеть никому. Из тьмы памяти всплыло лицо Маулы. "Полукровка". Не оскорбление. Констатация факта. Он никогда не знал своих родных. Ни холодного, расчетливого императора с Севера. Ни страстной, непредсказуемой танцовщицы с Юга. Он был вечным мостом между двумя мирами, не принадлежа ни одному из них. "Сразу по обе стороны", — как он сам говорил.

Он глубоко вздохнул, и его дыхание снова стало бесшумным. Маска была снята. Остался только он. Аннит Охэйо анта Хилайа. Принц без королевства. Математик, читающий язык Бога. И одинокий человек в слишком большом и слишком холодном корабле, летящем сквозь бесконечность.

Он закрыл глаза. Сны сарьют редко бывают цветными. Но сегодня ему искренне, без насмешки, захотелось, чтобы они были просто большими и интересными.

Сон не пришел сразу. За веками давила тяжесть, не физическая, а та, что оседает в межзвездной пустоте души. Он ворочался, его идеально сложенное тело, привыкшее к грации и контролю, сейчас казалось неуклюжим грузом. Поза эмбриона, в которую он бессознательно свернулся, была криком о чем-то утраченном, о чем он даже не помнил.

"Что сегодня нового у полукровки?" — мысленный вопрос прозвучал без привычной иронии, устало и почти по-детски.

Он выпрямился, с силой растягивая мышцы, словно пытаясь разорвать невидимые путы. Нагота в холодном воздухе была единственной правдой в этом мире притворства. Он прошел к иллюминатору, прислонился лбом к ледяному стеклу. Звезды, эти бесстрастные математические точки, не давали ответов.

— Знаешь... — шепот затерялся в тишине. — Говорят, сарьют не видят снов. А я... я иногда вижу. От матери, наверное.

Он зажмурился, пытаясь вызвать из небытия хоть какой-то образ. Цвет. Звук. Вместо этого перед внутренним взором проплывали голые схемы, тактические дисплеи, искаженные страхом лица. Урок был усвоен. Цитадель мертва. Но что он доказал? Еще раз подтвердил, что он — эффективный инструмент. Орудие возмездия в бархатной перчатке.

Он резко отшатнулся от стекла. "Брр!" — судорога, на этот раз не короткая и резкая, а долгая, волнами, выкручивающая мышцы. Он стоял, дрожа, сжав кулаки, ногти впивались в идеальную кожу ладоней.

Затем, движением, полным обреченной решимости, он надел короткую черную тунику — не формальную одежду, а нечто вроде домашней униформы, — и вышел из покоев. Корабль спал. Вернее, бодрствовал только он, его сознание, и автоматические системы. Двести марьют снова погрузились в стазис, их праздник окончился, как и положено мимолетному сну.

Он не пошел на мостик. Он свернул в узкий сервисный тоннель, ведущий в самое сердце "Анниты" — в отсек со стазис-капсулами.

Стеклянные саркофаги стояли ровными рядами, подсвеченные тусклым синим светом. За ними, как застывшие в янтаре бабочки, покоились его Младшие Подруги. Иннка, та, что с волосами лунной пыли, тоже была здесь. Её лицо было безмятежным, на губах застыла легкая улыбка. Она видела сны. Хорошие сны.

Аннит остановился перед её капсулой. Он прикоснулся кончиками пальцев к холодному стеклу, повторив контур её щеки.

"Только для красоты и приятного общества, — повторил он свою мантру, но на этот раз в его мысли не было насмешки. Была лишь пустота. — Иннку я люблю... а на остальных всё равно сил не хватит".

Он знал, что это ложь. Ему не хватало сил даже на одну. Любовь для сарьют была такой же сложной теоремой, как и для людей, только у людей было больше переменных. Больше хаоса.

"А вы чего хотели? — мысленно спросил он у спящей девушки. — Мы, сарьют — сразу по обе стороны. И ни на одной по-настоящему".

Он постоял так ещё несколько минут, его молочно-белое лицо в синем свете казалось лицом призрака. Затем он развернулся и пошел прочь. Обратно в свои холодные покои. Обратно к одиночеству.

Он лег, укрывшись лишь темнотой. На этот раз сон пришел быстро, как падение в черную дыру. И в нем не было ни образов, ни звуков. Только одно ощущение — бесконечное, леденящее падение. И тихий, едва слышный голос, который нашептывал на забытом языке, что математика — это язык Бога. А Бог, судя по всему, говорил на языке одиночества.

Конец.