Бой без конца

Он замолчал. Этот вопрос вонзился в него больнее, чем клинок. Его густо-синие глаза, такие ясные в своей решимости, на мгновение помутнели от сомнения.

— Я... не знаю, — признался он с редкой для себя уязвимостью. — Но я не вижу другого пути. Сидеть, сложа руки и смотреть, как они ломают мой мир — это уже значит измениться. Стать тем, кто позволяет несправедливости свершиться... Я не могу.

Он встал, отряхнулся. Его движение было полным новой, сосредоточенной энергии. Он подошел к своей сумке, достал камень с пометками и добавил на него несколько новых угловатых символов: три фигуры, перечеркнутые волнистой линией, означающей "тень", и знак, похожий на раскрытый глаз.

— Мне нужно идти, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Сейчас. Пока их след свеж. Пока они не успели удалиться.

Лина кивнула. Она поднялась и, подойдя, поправила на его голове радужные бусы в его волосах — её работу, его талисман.

— Тогда возвращайся, Мечтатель, — прошептала она. — Возвращайся и расскажи мне, какие новые слова ты придумал для их страха.

Она не стала его удерживать. Она понимала, что это та цена, которую он платил за право оставаться собой. Цена, которую платили они оба.

Вайми посмотрел на неё ещё один долгий момент, впитывая ее образ, как пустынный цветок впитывает редкую росу. Потом развернулся и шагнул в подступающие сумерки. Его высокая, почти обнаженная фигура сливалась с тенями, становясь их частью.

Он не оглядывался. Он шел на свою первую настоящую войну. Войну, которую он объявил не ради завоевания, а ради сохранения. И его оружием были не лук и кинжал, а его яростное сердце, его безжалостный ум и его упрямая, непоколебимая мечта о мире, который должен быть.

Сумерки сгущались, поглощая последние отблески солнца, и Вайми чувствовал, как его собственное зрение обостряется, наполняясь силой. Лес, который днем был просто скоплением форм и цветов, теперь раскрывался перед ним как сложнейший механизм, полный шепотов, шорохов и невидимых нитей жизни. Он стал частью этого механизма — бесшумной, движущемся по неведомым чужакам законам.

Он вышел на след быстро — не по отпечаткам, которые их грубая обувь оставляла на мягкой почве, а по сломанным ветвям, по запаху чужого пота и метала, что висел в воздухе едва уловимым, но отвратительным шлейфом. Они даже не пытались скрыть своего пути, такие уверенные в своей силе. "Слепые котята", — снова, уже без злобы, с холодным презрением подумал он.

Он настиг их у небольшого ручья, где они разбили примитивный лагерь. Костер, разложенный бездумно и ярко, резал его ночное зрение, но он заставил глаза адаптироваться. Он устроился на массивном суку старого дуба, нависавшего над полянкой, слившись с корой, как ещё одна тень. Его дыхание стало бесшумным, тело — недвижимым. Он был всем: стволом, листьями, тишиной между звуками.

И он начал наблюдать.

Они ели свою пищу — жесткую, безвкусно пахнущую — и говорили на своем гортанном языке. Вайми не понимал слов, но он читал их как открытую книгу по жестам, интонациям, гримасам. Рослый, тот самый, что сломал птицу, был лидером. Его имя, как Вайми понял, было Гром. Иронично. Его движения были тяжелыми и властными. Двое других — поменьше, один юнец с вечно испуганными глазами, второй — хитрый, с быстрыми, блуждающими взглядом, которого они звали Лис.

Они говорили о дороге, о добыче, и затем Гром ткнул пальцем в сторону леса.

— ...Хищник... — уловил Вайми знакомое слово. — ...Дикарь... Дурной знак...

Лис что-то ответил насмешливо, но в его глазах мелькнула тревога. Юнец и вовсе беспокойно огляделся.

И тогда Вайми понял свою силу. Он был для них не просто врагом. Он был загадкой. Мифом. Призраком. Их страх был осязаемым, как запах их костра. И этот страх был ключом.

Он пролежал так несколько часов, не двигаясь, впитывая каждую мелочь. Как они спят — по очереди, но часовой-юнец постоянно клевал носом. Как они ставят оружие — всегда под рукой, но не готовое к мгновенной атаке. Их слабые места были как на ладони: недоверие друг к другу, зависимость от зрения, полное непонимание леса.

Внутри него бушевали противоречивые чувства. Любопытство, холодное и аналитическое, требовало узнать больше. А та ярость, что клокотала под грудной костью, требовала действия. Спуститься вниз. Тихо, как подкрадывается смерть. Наказать за сломанную красоту. Он представлял, как его клинок бесшумно найдёт горло Грома, как лук отправит стрелу в глаз Лису...

Но он не двигался. Потому что другой, более глубокий инстинкт подсказывал: это было бы ошибкой. Убийство троих ничего не изменит. Оно лишь распалит их гнев и привлечет сотню других, ещё более жестоких. Но если они уйдут, унося с собой историю о невидимом Призраке, о лесе, который сам наказывает пришельцев... Это будет куда действеннее.

Его рука сжала ствол, и он почувствовал под пальцами шершавую кору. Его кору. Его лес.

Он решил дать им шанс. Шанс уйти.

Медленно, бесшумно, как змея, он сполз с дерева и подобрал с земли несколько мелких, гладких камушков. Он метнул первый в сторону от лагеря. Камушек щелкнул о ствол сосны.

Часовой-юнец, вздрогнул и вскинул голову, уставясь в непроглядную для него тьму.

— Кто там? — его голос дрожал.

Вайми бросил второй камень, теперь с другой стороны. Шорох в папоротниках.

Юнец в панике разбудил остальных. Они вскочили, схватив оружие, вращаясь на месте, их глаза вылавливали из тьмы лишь мнимые угрозы.

— Это он... — прошептал юнец. — Призрак...

— Молчи! — прошипел Гром, но и в его голосе сквозила неуверенность.

И тогда Вайми сделал главное. Он не закричал, не издал боевой клич. Он просто... выдохнул. Короткий, низкий, почти звериный звук, который прорезал ночь, и от которого кровь стыла в жилах. Звук, не принадлежавший ни человеку, ни известному им зверю. Звук самого леса.

Этого хватило.

Он видел, как их лица исказились ужасом. Они сбились в кучу, спина к спине, тыча оружием в непроглядную тьму. Их уверенность, их железная мощь — всё рассыпалось в прах перед лицом неизвестности.

Не дожидаясь рассвета, они в панике свернули лагерь и, спотыкаясь, бросились прочь, назад, к югу. Их следы были уже не уверенной поступью, а следами беглецов.

Вайми следил за ними с вершины дерева, пока последний звук их бега не затих вдали. Он не чувствовал триумфа. Лишь холодное, тяжелое удовлетворение. Он не пролил крови. Но он посеял семя. Семя страха, которое, он знал, прорастет и принесет горькие плоды для тех, кто посмеет прийти следом.

Он посмотрел на восток, где небо начинало светлеть. Рассвет, ради которого он обычно проделывал долгий путь, сегодня казался ему блеклым. Красота мира снова померкла перед лицом той суровой необходимости, в которую он теперь одел свои мечты.

"Я не изменился, — попытался убедить себя он. — Я просто... защищаю форму, чтобы содержание оставалось нетронутым".

Но, спускаясь с дерева, чтобы идти к Лине, он ловил себя на том, что его мысли — уже не о синих цветах и не о серпе луны. Они о тактике, о психологии врага, о следующих шагах. Его внутренний мир был цел, но его границы теперь охранял не мечтатель, а безжалостный страж. И он с горькой ясностью понимал, что это, возможно, и есть самая большая цена, которую ему придется заплатить.

Возвращался он на рассвете, но не с гордым чувством победителя, а с тяжелой, негнущейся усталостью, оседающей в костях, словно свинцовая пыль. Тот холодный расчет, что двигал им ночью, испарился, оставив после себя горьковатый привкус и странную пустоту. Он не сражался — он манипулировал. И часть его, та самая, что часами могла любоваться игрой света на крыле бабочки, с отвращением отшатнулась от этого.

Лина ждала его на том же месте, у воды. Она сидела, обняв колени, и смотрела на рассекающую озерную гладь утреннюю рябь. Она обернулась, едва заслышав его бесшумные шаги, и её глаза, всегда читавшие его как открытую книгу, сразу уловили новую, чужеродную тень в его взгляде.

Он не бросился к ней, не искал утешения. Он остановился в нескольких шагах, и его поза, обычно такая раскованная или исполненная яростной энергии, теперь была скованной, почти скорбной.

— Они ушли, — произнес он, и его голос прозвучал хрипло, будто от того самого шепота, что он издал ночью.

Лина молча поднялась и подошла к нему. Ее пальцы осторожно коснулись его щеки, провели по линии скулы, словно пытаясь стереть невидимую копоть.

— Ты ранил их?

— Нет, — он резко мотнул головой, и тяжелые черные кудри взметнулись. — Я... напугал. Они убежали. Как... зайцы. — В этом сравнении сквозили презрение и какая-то недоуменная жалость. Охота на зайца не требовала ни хитрости, ни отваги.

Он закрыл глаза, и его лицо, такое живое и открытое, на мгновение исказилось гримасой боли.

— Я издал звук, Лина. Не наш. Не звериный. Чужой. Чтобы их напугать. Я стал... историей для пугливых детей.

Лина не стала говорить, что это было мудро или правильно. Она просто обняла его, прижалась лбом к его груди. Он стоял неподвижно, его твердые мускулы не поддавались, как камень.

— Ты защищал, — тихо сказала она в его кожу, ощущая ее прохладу в утреннем воздухе.

— Нет, — его ответ был горьким и ясным. — Я не защищал. Я угрожал. Это другое. Защищать — это... стоять на пороге и смотреть на врага. Угрожать — это прятаться в листве и кричать зверем. — Он отстранился, и в его густо-синих глазах бушевала буря из стыда и ярости, направленной на самого себя. — Я придумал новое слово сегодня. Для того, что я сделал. "Теневая ложь".

Он повернулся и пошел к озеру, опустился на колени и погрузил руки в ледяную воду, словно пытаясь смыть с них невидимую грязь. Он смотрел на свое отражение, на это диковатое, задумчивое и хмурое лицо, искажаемое рябью.

— Я всегда верил, что красота — это правда, — прошептал он, глядя на свое дрожащее отражение. — А сегодня я использовал ложь, как оружие. И это сработало. Отчего так? Неужели чтобы сохранить одно, нужно стать мастером другого?

Лина села рядом на корточки, её плечо касалось его плеча.

— Может, не "стать мастером", — сказала она осторожно. — А просто... узнать, что оно существует. Чтобы... выбирать.

— Выбирать?.. — он горько усмехнулся. — Выбор между позволить им сломать всё или самому стать тем, кто ломает, пусть и тихо? Это не выбор, Лина. Это ловушка.

Он лег на спину, уставившись в светлеющее небо, и его взгляд снова стал взглядом Мечтателя, но теперь в нем была не тоска по недостижимому, а боль от столкновения с реальным.

— "Я хочу остаться таким, каким был", — процитировал он свои же слова, звучавшие теперь как наивная детская клятва. — Но каким я был? Тем, кто видел только красоту? Я был слеп. Или тем, кто видит и красоту, и уродство, и научился использовать оба? Кто я теперь?

Он замолчал. Вопрос повис в воздухе, не требуя немедленного ответа. Ответа, которого у него не было.

Он провел там весь день, неподвижный, как в свои минуты глубочайшей меланхолии. Но это была не меланхолия. Это был суд. Суд над самим собой. Он перебирал в памяти каждую секунду прошедшей ночи, каждый миг холодного решения, каждый клочок испуганного лица юнца. Он не жалел о содеянном. Он пытался понять, что это сделанное значит для него самого.

К вечеру он поднялся. Движение его было медленным, лишенным привычной стремительности. Он подошел к своему луку, лежавшему на траве, и взял его в руки. Не для того, чтобы проверить тетиву, а просто почувствовать знакомый изгиб, шершавость дерева. Простое. Чистое. Оружие, а не "теневая ложь".

— Они вернутся, — снова сказал он, но теперь в его голосе не было вызова, лишь усталое предвидение. — Или другие, подобные им. С большим количеством железа. И большей жестокостью.

Он посмотрел на Лину, и в его взгляде буря поутихла, сменившись холодной, бездонной решимостью.

— И мне придется снова сделать выбор. Какой — я не знаю. Но я знаю, что не позволю ни им, ни... этому, — он сделал жест, указывая на собственную грудь, где клокотала ярость и стыд, — изменить то, что я люблю. Даже если для этого мне придется стать призраком. Настоящим.

Он не улыбнулся. Он просто повернулся и пошел в лес, не как охотник и не как тень, а как человек, несущий на своих плечах груз, которого не было там вчера. Груз первого компромисса с миром, который отказался соответствовать его мечте. И этот груз, он чувствовал, был куда тяжелее, чем любая ноша из его наплечной сумки.

Прошло несколько дней. Вайми больше не лежал в меланхолии у порога, но и прежней безудержной легкости в нем не осталось. Он двигался по лесу с прежней ловкостью, но теперь его движения были лишены беспечности — каждый шаг был осознанным, каждый взгляд анализировал округу не только на предмет дичи или красоты, но и на предмет укрытий, путей отступления, следов чужаков. Он не просто жил в лесу — он патрулировал его.

Он пытался вернуться к привычным ритуалам. Сидел на закате, глядя, как багрянец заливает вершины деревьев. Но теперь за красками неба он невольно искал дым костров на горизонте. Собирал цветы для Лины, но его нос, вдыхая их аромат, одновременно выискивал в воздухе чужеродные запахи железа и человеческого пота. Его собственный мир, когда-то безраздельно принадлежавший ему, стал полем потенциальной битвы, и он не мог вычеркнуть это знание.

Однажды вечером он принес ей не венок, а странный, сложный узор из переплетенных стеблей, перьев и сухих ягод. Это не было просто украшение — это была абстрактная карта, сплетенная из природных материалов, где извилистый ручей из синих травинок огибал "холм" из мха, а "тропы" из темных веточек были перекрыты "заслонами" из колючек.

— Это... для чего? — тихо спросила Лина, принимая хрупкий, но точный макет.

— Чтобы помнить, — ответил он, глядя на узор, а не на нее. — Где можно укрыться. Где зажать врага. Где они не пройдут. Красота... должна быть полезной сейчас.

В его голосе не было смирения, лишь холодная, практическая ярость. Он не смирился с необходимостью защиты — он погружался в неё с головой, превращая в новую форму искусства, в новый язык.

Именно в таком состоянии он снова наткнулся на след. Свежий. Всего один человек. Не грубый, как те трое, а осторожный, почти бесшумный. Но не бесшумный настолько, чтобы скрыться от слуха Вайми.

Он пошел по следу, не как тень на этот раз, а как хищник, оценивающий другого хищника. Он нашел его у подножия обрыва — не чужака из-за Моря, а своего, Аниу. Но не из его общины. Странника. Его звали Каэлен, и Вайми знал его лишь по слухам: он жил отшельником где-то на севере, слыл знахарем и... торговцем информацией.

Каэлен был старше, его золотая кожа была испещрена не боевыми шрамами, а морщинами, а в глазах светился не боевой пыл, а спокойная, всепонимающая усталость. Он сидел у костра и жевал какой-то корень, словно ждал.

— Я знал, что ты придешь, Золотой, — сказал Каэлен, не глядя на него. Его голос был похож на шелест сухих листьев. — Слух о том, как ты призраком прогнал найров, уже летит по лесу быстрее птицы.