Из раздававшегося ниоткуда шёпота выделился голос. Он звучал не в ушах, а прямо в черепе, накладываясь на его собственные мысли, говоря на ломаном, архаичном варианте лахольского, который Йаати слышал лишь в старых учебных записях.

ГОЛОС: Ты... отсюда? Из... Целого? Ты... трещина. Ходячая трещина.

Йаати не мог говорить. Его горло было сжато. Он лишь судорожно кивнул, не понимая, видят ли это.

ГОЛОС (заинтересованно, почти научно): Интересно. Целое порождает трещины, которые приходят в Разбитое. Неслиянное. Ты... сохраняешь форму. Почему?

Фигура сделала лёгкое движение рукой. Одно из щупальцевых существ, пасшееся рядом, вдруг дернулось и поползло к Йаати. Не чтобы атаковать. Чтобы исследовать. Йаати отпрянул.

ГОЛОС (с оттенком... нетерпения): Форма сопротивляется? Больно. Не надо. Давай... посмотрим.

Давление в голове усилилось. Йаати почувствовал, как границы его собственного тела начинают зыбиться. Кончики пальцев онемели, потом стали чужими. Ему показалось, что он видит сквозь свою ладонь. Это было размягчение. Растворение. То самое, чего он боялся во сне.

Нет!

Инстинкт выживания слился с яростным, творческим эгоизмом художника. Он не станет частью этого пейзажа. Он не станет ещё одним призраком в этом мире-призраке. Его рука судорожно полезла под куртку, не за оружием (его не было), а за блокнотом. Он выдернул его, сжал в руке, как талисман, как доказательство того, кто он есть. Я тот, кто видит. Я тот, кто фиксирует.

И он крикнул. Не слова. Звук. Дикий, первобытный, человеческий крик протеста против немого, гудящего не-бытия.

Звук, такой чужеродный в этом мире, сработал как удар хлыста. Существо рядом с ним отпрянуло. Фигура с лицом-призраком слегка откинула голову. Давящее давление в голове Йаати ослабло, вернув чёткость границам его тела.

В этот миг язва-разлом за синей фигурой вспыхнула ослепительно. Синий свет сменился на секунду пронзительно-белым, — и из него, разрывая ткань Теневой Лахолы, вырвался знакомый, низкий гул и чёрный контур.

"Морра".

Она материализовалась прямо над площадью, её чёрная сфера затмила сияние разлома. Беззвучно развернулась. И её луч-скальпель, холодный и безошибочный, ударил не в Йаати. Он пронзил синюю фигуру с лицом-призраком.

Та не издала звука. Она просто распалась — не взорвалась, а рассыпалась на мириады синих искр, которые тут же были поглощены жадным лучом "Морры". Существа вокруг в панике разбежались, растворяясь в тенях и щелях.

"Морра" на секунду направила свой сенсорный луч на Йаати. Он замер, ожидая уничтожения. Но луч лишь скользнул по нему, будто сканируя, и... проигнорировал, как будто он был частью фонового шума, не заслуживающим её внимания. Возможно, его человеческая форма, его "неслиянность", была для неё знаком чего-то иного — не местной угрозы, а постороннего предмета.

Затем "Морра" развернулась к самому разлому. Из её корпуса вырвалось нечто вроде сети из чистого силового поля, которая накинулась на сияющую язву и начала её стягивать, как стягивают края раны хирургическими нитями. Свет бледнел, разлом сужался.

Но это был его шанс. Единственный.

Йаати, не раздумывая, рванулся вперёд, к тому месту, где сияние ещё не угасло, где "Морра" работала, зашивая дыру. Он прыгнул в сужающийся поток искажённой реальности, чувствуя, как его снова выворачивает, скручивает, вышвыривает...

Он приземлился на мокрый асфальт знакомого переулка. Был слышен привычный шум далёкого поезда. Падал мелкий, холодный дождь реальной Лахолы. Перед ним стояла обычная, неподвижная, мокрая водонапорная башня. Никакой пульсации. Никакого разлома.

Он лежал на земле, судорожно вдыхая влажный, чистый воздух, судорожно сжимая грязный, но целый блокнот. На его страницах, помимо эскизов, теперь были отпечатки пальцев из чего-то липкого и светящегося, едва заметного в уличном свете фонаря.

Он вернулся. Но он понял главное. Теперь он ходячая трещина. И система, в лице "Морры", возможно, уже внесла его в каталог аномалий. А обитатели Теневой Лахолы теперь знают, что в Целом мире есть тот, кто может видеть их. И кто-то из них, с лицом-призраком, был уничтожен за попытку его изучить.

Йаати поднялся на ноги. Его больше не трясло. Внутри поселилась тихая, ледяная ясность. Он стёр со лба дождь, смешавшийся с липкой тенью иного мира. Его путь в Академию искусств теперь вёл не через экзамены. Он вёл через изучение ран мира и поиск других "ходячих трещин". Если они, конечно, ещё живы.

..........................................................................................

Возвращение было иллюзией. Следы Теневой Лахолы въелись в него, как радиация.

Первые часы он провёл в своей комнате, лихорадочно срисовывая воспоминания, пока они не расплывались в панике. Отпечатки светящейся слизи с блокнота он стёр тряпкой, но слабый фосфоресцирующий отблеск остался на кончиках пальцев, видимый только в полной темноте. Он стал спать в перчатках.

Но изменения были глубже. Он слышал гул. Тихий, фоновый, тот самый давящий звук Разбитого Мира. Он звучал теперь в тишине его комнаты, наушниках, в промежутках между словами учителей. Это был не звук ушами — это была вибрация в костях, эхо от соприкосновения с иной реальностью. Оно сводило с ума.

И ещё — видения. Краем глаза. Тень на стене не просто тень — она на миг шевелилась, принимая знакомую, угловатую форму. Лужа после дождя отражала не серое небо, а сполохи того самого синего света из разлома. Это длилось доли секунды, но с каждым днём — всё чаще. Его собственное восприятие "Целого" мира дало трещину, и сквозь неё просачивался "Разбитый".

Он избегал места разломов, но они, казалось, искали его. Однажды, просто идя в школу, он почувствовал тот самый металлический привкус и лёгкую вибрацию под ногами. Он замер, и увидел, как стена здания напротив на мгновение поплыла, став прозрачной, и сквозь неё, как через мутное стекло, проступили очертания Теневой улицы с её кристаллическими наростами. Прохожие шли мимо, не замечая ничего. Видение длилось три секунды. С тех пор он начал отмечать в блокноте места этих спонтанных "просмотров". Они не были стабильными разломами. Это были вспышки, короткие замыкания между мирами, — и он, похоже, был их катализатором.

Его искусство стало диагнозом. Он начал вести двойной дневник. В одном — обычные зарисовки, портреты одноклассниц, пейзажи. В другом, на листах, пропитанных самодельным составом из аптечных химикатов (он искал что-то, что могло бы закрепить карандашные наброски), он пытался зафиксировать эти вспышки. Получались сюрреалистичные коллажи: знакомый школьный двор, но с "прорастающими" из земли щупальцами теней; лицо Миры, на которое наложен бледный, плывущий овал призрачного лица из Разбитого мира... Эти рисунки пахли лекарствами и чем-то едким. Он держал их не в столе, а в вентиляционной шахте кухонного шкафа, забитой тряпьем.

Его тянуло к другим аномалиям. Он начал искать информацию не в сети — она была стерильна, а на чёрных рынках данных, в подпольных клубах любителей "старой техники", где ещё помнили, как чинить ламповые приёмники. Там, сидя за пайкой, он услышал слухи. Не о Теневом мире, нет. О зашифрованных каналах, которые ловили старые приемники. О "тихих зонах" — местах, где случались "провалы" — там люди теряли часы времени, возвращались с провалами в памяти или с необъяснимыми ожогами. О "бродячих призраках" — фигурах, которые видят секунду и которые не фиксируются камерами. Он понимал, что это — последствия случайных выходов существ из Разбитого Мира — или, наоборот, исчезновений людей в нем.

И он услышал другое слово. "Стримеры". Так называли людей, которые якобы видели "потоки" реальности, могли предсказывать места техногенных сбоев или "тихих зон". Большинство считало их шарлатанами или психами. Но в описаниях Йаати узнавал свои симптомы: головные боли, фантомные шумы, видения... Они тоже ходячие трещины, — подумал он с холодным интересом.

Встреча с "стримером" произошла случайно. В частной библиотеке досарьерных книг (её хранил один старик-анархист) Йаати искал упоминания о Йалис-Йэ. Вдруг его "костяной гул" усилился, превратившись в болезненный писк. Он зажмурился, и когда открыл, увидел, как по стене ползёт тень, слишком уж правильной, геометрической формы — треугольник, крутящийся вокруг своей оси. Тень от ничего.

— Эй, парень, — хриплый голос за спиной заставил его вздрогнуть. — Убери это. Оно привлекает мусор.

За ним стоял старик-хранитель. Но он не смотрел на Йаати. Он смотрел на вращающуюся тень на стене. Его глаза были мутными (от выпивки?), но взгляд — острым и цепким.

— Что... что привлекает? — выдавил Йаати.

— Твоё смотрение. Ты на неё смотришь — она крепчает. Ты стример, да? Новичок? — Старик достал из-под стола небольшой прибор, похожий на старый детектор радиоактивности, и навёл на стену. Стрелка дёрнулась. — Фоновый шум. Мелочь. Но если долго пялиться, может и "Крюк" навестить. Или "Морра".

Йаати понял, что старик тоже видит. Не всё, возможно. Но видит.

— Что... что это? — он кивнул на тень, которая уже начинала расплываться.

— Отголосок. След. Иногда реальность трескается, и оттуда сочится информация. Или что-то вроде того. — Старик прищурился, глядя теперь на Йаати. — Ты не просто видишь. Ты пахнешь им. Разбитым. Ты туда ходил.

Это был не вопрос, а констатация. Йаати молча кивнул.

Старик тяжко вздохнул.

— Дурак. Теперь они тебя знают. И "Морры" знают. Ты — дырка в заборе. Через тебя дует.

Он рассказал Йаати, что "стримеры" — это не дар, а побочный эффект. Мутация восприятия на генном уровне, которая возникла у тех, чьи предки пережили Йалис-Йэ, или у тех, кто слишком близко столкнулся с технологиями Твердыни, работающими на основе Йалис-поля. Их было мало. И ещё меньше было тех, кто, как Йаати, не просто видел "отголоски", а ходил туда. Таких старик называл "проводниками" или "проклятыми". Большинство сходило с ума или тихо исчезало.

— Что мне делать? — спросил Йаати, и в его голосе впервые прозвучала не паника, а решимость учёного, нашедшего коллегу по несчастью.

— Научиться не смотреть, когда не надо, — сказал старик. — А когда надо — смотреть так, чтобы не светиться для них, как маяк. И найди других. Если, конечно, они ещё живы. Система их не любит. "Морры" стерилизуют только там. А "Крюки" и здесь чистят. Тихо.

Старик дал ему жетон — кусок пластмассы с выбитым номером частотной волны.

— Слушай иногда. Если услышишь наш пароль — значит, кто-то ещё тут. И будь осторожен со своими картинками. Краска тоже может... резонировать.

Йаати вышел из его квартиры, сжимая в кармане жетон. Он не был больше одинок. Он стал частью подполья — сообщества сломанных людей, видевших Разбитый Мир. Его путь в Тай-Линну приобрёл новую, смертельно опасную цель: найти там таких же. И, возможно, найти ответ. Кто такие "они" — те, с лицом-призраком? Что такое Разбитый Мир на самом деле — бракованная копия, последствие катастрофы или нечто большее? И главное — почему "Морра" уничтожила призрачную фигуру, но пощадила его?..

Он посмотрел на свои руки. В сумерках ему показалось, что контуры пальцев на секунду поплыли, стали прозрачными, открыв вид на причудливые, светящиеся узоры под кожей — словно карту неизвестной земли. Он сжал кулаки, и видение исчезло.

Он шёл домой, и каждый фонарь, каждый тёмный уголок теперь таил в себе двойное дно. Он стал ходячей трещиной. А трещины имеют свойство расширяться.

............................................................................................

Открытие пришло, как удар током — не от смелости, а от отчаяния.

"Морра" начала появляться над его районом не только ночью. Однажды её чёрный шар завис напротив его окна в сумерках, на глазах у возвращавшихся с работы соседей. Никто не смотрел вверх. Никто не замечал ничего. Для них это был, возможно, клуб дыма или странный воздушный шар. Для Йаати это был прицел.

Давление в костях стало невыносимым. Он чувствовал себя громкоговорителем, передающим гул Разбитого Мира в сердце Целого. Нужно было уйти. Исчезнуть. Хотя бы на время.

Он не пошёл к старому разлому. Вместо этого, поддавшись слепому импульсу, он нашёл место "спонтанного просмотра" — канализационный люк во дворе заброшенной прачечной, откуда по его личным заметкам чаще всего просачивался сизый свет и слышался шелест. Он не стал его открывать. Он просто сел на корточки, положил ладони на холодный чугун и... перестал сопротивляться.

Он позволил гулу заполнить себя, позволил границам тела стать нечёткими, позволил тому чувству "растворения", которого так боялся, подойти к самой черте. Он не проваливался. Он просачивался. Как вода через треснувшую плотину.

Переход был менее резким, более плавным — и оттого более жутким. Он не упал, а словно выплыл из стены в Теневой Лахоле, прямо посреди "улицы", представлявшей собой каньон из сплавленных труб и мокрых, дышащих кабелей. Он был здесь. Но теперь он знал: точка входа не привязана к точке выхода в Целом мире.

Это нужно было проверить.

Он не стал углубляться в кошмарный город. Вместо этого, двигаясь наощупь — здесь его внутренний "компас" сбоил, он искал любой другой источник напряжения, любую дрожь в воздухе, которая чувствовалась как "тонкое место". Он нашёл её у основания гигантского, оплавленного памятника, который в его мире, должно быть, был фонтаном. Воздух здесь вибрировал, искажая очертания. Йаати сосредоточился на образе своей комнаты, на запахе старой бумаги и краски, на ощущении шершавой обложки блокнота под пальцами. Он мысленно втянул себя в эту вибрацию, не идя навстречу, а словно зацепившись якорем воспоминания за Целое.

Его вырвало обратно в реальность с хлюпающим звуком и приступом тошноты. Он рухнул на пол, — но не в своём доме.

Он был в подвале. Сыром, тёмном, заваленном ящиками. Свет проникал сквозь зарешечённое окошко под потолком. Воздух пах плесенью и машинным маслом. Он не знал этого места. Сердце бешено колотилось, но не от страха, а от ликования. Гипотеза подтвердилась. Это был не его личный бред, отнюдь. Войдя в Разбитый Мир в точке А, он вышел из него в точке Б. Причём точка Б в Целом Мире находилась в физической близости к соответствующему месту в Разбитом — там, где он нашёл "тонкое место". Это была не телепортация. Это было использование карты наложений. Два мира были как два листа кальки, наложенные друг на друга, но смятые и порванные в разных местах. Пройдя через разрыв на одном листе и найдя область сближения на другом, можно было вынырнуть в новом месте.

Это меняло всё.

Он выбрался из подвала (это был старый гараж в трёх километрах от его дома) и, едва держась на ногах от слабости и восторга, побрёл домой. Теперь у него был План. Картография. Он начал вести не двойной, а тройной дневник. На одной карте Лахолы он отмечал места стабильных разломов — красным. На другой — места "спонтанных просмотров" — синим. И на третьей, тайной, он начал наносить точки выхода. Для этого ему приходилось снова и снова проделывать опасный путь: входить через какой-то уже известный разлом, искать в Теневом Мире "зоны сближения" — их выдавал особый, звонкий гул и мерцание контуров — и "нырять" обратно, запоминая, где он материализуется.