Рассказ солдата

— Тут тоже будет такая возможность... А кем ты стать хотел?

— Я же уже не стану, — сказал Вадим горько. И с вызовом добавил: — Я не хочу про это! Не буду!

— А вот это дело твоё, — неожиданно согласился МакГиллаври и быстро, сильным незаметным движением, поднялся. — Ну я пойду.

"Не уходите!" — хотел не сказать, даже не попросить, а взмолиться Вадим. Но вместо этого кивнул с безразличным лицом...

...Он так никуда и не стал выходить. А, когда в девять погасили свет, Вадим включил ночник. Он лежал на койке и плакал, остановиться не получалось — плакал от тоски. Ему вспомнилось вдруг, как с него сразу после выяснения дела, за день до того, как вести его на суд, снимали галстук, вспомнились потрясённые лица ребят в строю (а он стоял — отдельно, и это было — ужасно...) и гневный, полный отрицания и праведной уверенности крик Женьки Строева: "Не может быть, это не Вадька сделал!!!" — и то, как спасительно подкосились ноги — и опять, как тогда, на тротуаре (и потом — в зале суда), настала мягкая чернота...

Женька теперь точно знает, что — Вадька. Он представил себе, что узнает: Строев, его лучший друг — подлец, вор и неудавшийся убийца. И ужаснулся — ужаснулся не за себя, отчего было ещё жутче. Как бы он тогда жил?! А Женька как теперь?!

Тоска стала душить, стала неотвратимо останавливать сердце. В ужасе, в предсмертной судороге, мальчик дотянулся до кнопки, сам толком не понимая, что делает, вдавил её...

...Он мог бы не делать этого. Кнопка существовала во многом "для порядка". В камерах было установлено постоянное слежение, даже в санузле. Но следили не люди, так унижать юных заключённых было бы непредставимо, а мощный компьютер — настроенный на тревогу в случае увиденных "нештатных ситуаций". И, когда Вадим нажал кнопку, МакГиллаври уже открывал дверь...

...Откуда-то появился запах мяты и полыни. Лежавший на спине мальчишка глубоко вдохнул — и икающее закашлялся. Сердце снова забилось, он вдохнул снова — испуганно, вытаращив глаза на убирающего в небольшой плоский чемоданчик маску воспитателя, который сидел рядом на кровати. От унижения и стыда Вадим застонал и на подламывающихся руках перевернулся ничком.

— А полечиться тебе всё-таки будет надо, завтра врач зайдёт, — сказал МакГиллаври и необидно похлопал Вадима по спине. — Эти обмороки — нехорошая штука. У тебя, похоже, здорово нарушилось кровообращение мозга. Со мной было такое же — но у меня-то после контузии...

Вадим всхлипнул, посмотрел вбок-вверх над локтем мокрыми глазами и спросил сипло:

— А вы... вы кем были?

— Человеком — был и есть. А служил в Лёгкой Пехоте Хайленда, 11-й батальон. Егерь, в общем , — общеземной термин шотландец произнёс с лёгким недовольством.

— А... где вас контузило? — Вадим повернулся на бок.

— Ууууу... — шотландец легонько свистнул. — Камелот — слышал про такое место?

— Слышал, — неожиданно ответил Вадим — и МакГиллаври удивлённо-обрадованно чуть склонил голову к плечу, глядя на мальчика. — Это же столица Шилда. Я сочинение писал в прошлом учебном году, весной, про сражение за Камелот.

Он сказал это и внутренне съёжился. Он писал про героев, захлёбываясь восторгом перед ними, мечтая стать таким... а сам уже сходил в первый "рейд", как про себя называл это. "Рейд"! Какое слово измарал...

— Ты уже воровал в это время, да? — спросил МакГиллаври. Вадим кивнул, откинулся на спину, схватился ладонями за виски и заскулил от непереносимого стыда. — А если бы ты оказался с нами — там, на фронте?

Вопрос был глупый, детский, младшевозрастной. Но Вадим вскинул голову с измятой подушки и горячо, даже горячечно сказал:

— Я бы... я бы знаете, как дрался?! Я бы... — и сник: — Вы думаете, я сейчас так говорю, чтобы... чтоб подольститься? Да?

— Нет, — покачал головой МакГиллаври и задумчиво добавил: — Именно что я тебе верю. То-то и оно, что ты правду говоришь. Задумайся. Только завтра. А сейчас давай-ка спи... — он встал, но помедлил и предложил: — Могу помочь уснуть.

Что он хотел предложить — парогенератор, сонотрон, ещё что-то — Вадим так и не узнал. Потому что ответил:

— Нет, не надо. Я усну теперь... и спасибо.

Воспитатель кивнул и вышел из комнаты.

* * *

Вадим скучал — по дому, по маме, по друзьям (которых не осмеливался так назвать теперь даже мысленно, но что это меняло?!), по всему вообще. И сначала почти каждый вечер плакал. Но постепенно тоска не то чтобы прошла — стала не такой острой и болезненной.

Ребят, если прилюдно, называли только по номерам и друг к другу они были обязаны обращаться по номерам (может быть, ещё и поэтому они по большей части молчали?). Но один на один воспитатели обращались к ним по именам. Не только к нему — ко всем. И Вадим это точно знал — хотя и не знал, было ли это запрещено или нет. А сами мальчишки держались — почти все — в стороне друг от друга. Это было непредставимо для земных детей, если их собралось в одном месте больше двух. Вадим поймал себя на том, что ищет на лицах остальных мальчишек какие-нибудь признаки того, что они преступники. И тут же посмеялся над собой — а у него самого что "на лице написано"?! Да ничего. И с чего тогда он решил, будто у других окажется иначе?

Иногда его очень тянуло узнать, что сделали другие. Болезненно тянуло. Потом Вадим понял, что ему хочется это знать, чтобы можно было сказать себе хоть о ком-то: "А я не самый худший, вон тот вон что сделал..." — и стало отвратительно. Но любопытство всё-таки иногда возвращалось.

В понедельник, среду и пятницу они по три часа работали в мастерских — мастерские были разные, не все даже военные, хотя в основном и да. Потом занимались в школе по три часа. А во вторник, четверг и субботу шли совершенно обычные школьные занятия, которые вели самые обыкновенные учителя (не было только занятий по военному делу — и это ужасно оскорбляло!). И воскресенье — совсем свободный день.

Станций тут не было. Для станций надо, чтобы ребята сами вместе что-то организовывали и постоянно "горели" делом — а тут такое напрочь отсутствовало. Зато были большой спортзал (единственное место, где заключённые становились похожи на обычных мальчишек — во время обязательных коллективных игр) и на самом деле огромный сад. Вот там, в саду, почти всем нравилось гулять в свободное время — которого оказалось ошалело много. В огромности сада люди терялись, и можно было себя ощущать в одиночестве. И в то же время забывать, что ты на Меркурии — наверху меняли силу освещения "солнечные лампы" и матовый потолок не давал видеть космос.

Хотя нет. Не в одиночестве. Именно в саду чаще всего "привязывались" и шли рядом самые разные мысли. Иногда они доставали так, что Вадим клялся себе: больше ни шагу в этот проклятый сад не сделаю! Но проходили день-другой — и его туда тянуло снова...

Через сад текла, делая две разнонаправленных полупетли, река — Гьёлль. Название было жестоким, тем более, что снаружи та же самая река двойным кольцом ограждала внутренний купол колонии. Впрочем, Вадим знал, что река под тем же самым названием течёт через весь Купол — и ничего, никто не видит в этом никакого "особого смысла". Её так и назвала-то экспедиция Бауэрли — когда к своему изумлению обнаружила в недрах Меркурия недалеко от ставшего знаменитым позже Плоскогорья Огненных Змей огромное озеро самой настоящей воды, не радиоактивной, но почти дистиллированной. Реку проложили именно оттуда...

МакГиллаври постоянно был рядом — только в саду никогда не появлялся, ни он, ни другие воспитатели. Вадим даже не мог объяснить, как он это его присутствие ощущает — воспитатель вовсе не прилипал, как банный лист, он мог не появляться часами, но... стоило Вадиму упереться в какой-то вопрос или начать злиться или по-чёрному тосковать — и МакГиллаври возникал рядом. Поэтому и казалось, что он — рядом постоянно, и лучше Вадим опять-таки не мог объяснить. Но зачем МакГиллаври нужен, как воспитатель — Вадим не понимал, потому что тот никак не воспитывал. Так... иногда говорил, но с теми же учителями Вадим общался намного чаще. Да и с врачом сначала — тоже, пришлось пройти десять часовых сеансов. Зато обмороки ушли.

В книжках он читал, что раньше узники часто отмечали где-нибудь дни своего заключения, чтобы знать, сколько ещё осталось. Но ему этот рецепт не годился — он не знал того, что знали они: какой срок ему назначен? Временами мысли начинали лихорадочно метаться вокруг этого вопроса — а что, если его уже признали неисправимым?! А что надо сделать, чтобы исправиться?! А что... а как... а почему...

Именно в один из таких моментов МакГиллаври позвал Вадима к видеосвязи.

Вадим шёл следом за воспитателем, злился и недоумевал. Разве он кому-то нужен?! Разве им вообще кто-то интересуется?! Он назло себе не спрашивал, кто там пожелал с ним поговорить, а МакГиллаври чуть косился и вроде бы улыбался. Вадим готов был броситься на него с кулаками — да и бросился бы, но понимал в глубине души, что это глупо. Не опасно, а именно глупо — при чём тут МакГиллаври?

— Ты не спросишь — кто? — наконец поинтересовался воспитатель. Вадим ответил резко:

— Я же всё равно сейчас увижу — кто! — и едва не добавил: "Хотя мне никто не нужен!" Не добавил, потому что это было враньём и это он был никому не нужен...

...Женька на экране мялся. Он говорил, наверное, со станции в столице, она единственная оставалась на всю Империю для видеосвязи по Системе, и такой сеанс стоил денег, причём больших денег. Женька мялся — и Вадим невольно отвёл глаза. Ему сделалось мучительно мерзко. За себя. Он представил, как Женька видит его на экране — ничтожество с красными ушами и бегающим взглядом. И ведь не выключился сразу!

— Привет, — неловко сказал Женька.

— Угу, да, — ответил, вздрогнув, Вадим.

— Ты уже... там, да?

— Угу... — глупый был вопрос, он "уже тут" два месяца, но Вадим меньше всего склонен был смеяться над этой глупостью. А Женька продолжал:

— Ребята... все... весь отряд... просили передать, что мы... что мы все виноваты.

Вадим ошарашенно посмотрел на... друга?! Тут же отвёл глаза. Нет, это понятно, "один за всех — и все за одного!", но... но к нему-то это какое имеет отношение?! Он же...

— То есть как? — вырвалось у Вадима. Женька вздохнул:

— Ты же... я... я за себя скажу. Ты же мой друг.

— Я... твой... друг? — потрясённо кое-как выговорил Вадим. Он пытался понять, не заговорил ли Строев на итальянском или финском языке... или, что верней, на чешском, где "позор!" — это "внимание!", а "час" — "минута". — Но я же...

— А при чём тут это?! — сердито спросил Женька. — Разве дружат и перестают дружить из-за таких вещей? Мне за тебя очень стыдно. И очень страшно, что ты... такой. Но при чём тут это?!

Последние слова он почти выкрикнул. Вадим обессиленно откинулся на спинку кресла и какое-то время в комнате было тихо-тихо.

— Помнишь, как в позапрошлом году я тонул? — спросил Женька.

Они тогда тонули оба. И Вадим не помнил, почему и откуда взялись силы и смелость — когда он буквально чудом выбрался из-под тупо, смертоносно наползающей льдины и уже рванулся, хрипло хватая воздух ртом, судорожно отмахивая гребки, к берегу... так вот, откуда взялись силы повернуть назад и нырнуть за Женькой. И достать его — уже совсем вяло шевелящегося — и дотащить, добуксировать до суши... Разве такое забудешь?! Вадим неловко кивнул. и впервые посмотрел прямо.

— А ты тонул — и я не понял. Не помог, — сказал Женька. — Ты возвращайся, понял? Возвращайся.

И экран выключился.

Вадим вскочил, едва не прыгнул вперёд — сразу на миллионы километров. А когда опомнился и, тяжело дыша, с мокрыми глазами, сел в удобное кресло — то оказалось, что рядом МакГиллаври. Вадим посмотрел на него долгим яростным взглядом. Сморгнул... И сказал:

— Водителем грузового поезда.

МакГиллаври искренне-удивлённо переспросил:

— Что?

— Я мечтал... мечтаю стать водителем грузового поезда. То есть, солдатом, конечно, но если в мирное время...

— Есть ещё один вызов, — кивнул на экран МакГиллаври. — Это твоя мама.

— Мама?! — обрадовался, словно чуду, Вадим, вскакивая. Но тут же осел обратно в кресло и грустно покачал головой: — Я... не могу говорить. Я не могу, мне... мне стыдно. Я с Женькой-то только потому, что вы не предупредили... а тут... нет, я...

МакГиллаври покачал головой и негромко сказал:

— У моего народа есть такая легенда. Это было очень давно. В одном клане жил юноша, единственный сын своей матери, в котором она не чаяла души после того, как погибли в бою её муж и старшие сыновья. Юноша был сильным, смелым и красивым, он часто отправлялся на охоту в горы и никогда не возвращался без добычи. Но однажды в этих горах он встретил прекрасную девушку, в которую влюбился поистине без памяти, потому что, когда девушка — а она была злой феей из Волшебного Народа — потребовала от юноши в знак доказательства его любви принести ей сердце матери, его рука не дрогнула... Но он так спешил принести страшный подарок своей возлюбленной, что на пороге хижины споткнулся, упал и уронил сердце. И услышал, как оно произнесло ласково и встревоженно: "Ты не ушибся, сынок?"

— Вы не поняли... мне стыдно с ней говорить. Мне, — с силой нажал на слово Вадим.

— А это очень неплохо, — сказал шотландец. — И поговорить всё-таки надо. Я соединяю, она же ждёт, Вадим...

...Поднять глаз Вадим не мог. И говорить тоже не мог. Не получалось. Впервые в жизни при разговоре с кем-то у него было пусто, совсем пусто в голове. Он мучительно вздрогнул, когда голос из другого мира произнёс:

— Охранник тот... он просил за тебя.

Вадим поднял голову — на миг, но этого было достаточно, чтобы увидеть: мать полностью седая. Резануло по глазам — и голова упала снова.

— Даже Императору писал. Что ты просто испугался и сглупил...

"Если бы только это... Никто правды не знает. А я трушу её сказать..."

— М... ты... ты будешь... м... м... — язык не слушался.

"Меня ждать?" Она будет. А он-то — он как к ней вернётся?!

— Буду. Буду, конечно. Буду, буду.

Не плакать. Не сметь плакать. И подними морду, тварь, подними, посмотри на седину своей матери. Это — тоже твой приговор.

Вадим поднял лицо. Стиснул зубы. В маминых глазах были горе и любовь. Горе и любовь.

А будь я скандинавом или весторном — она бы, наверное, не прилетела. Отказалась бы от меня. И как бы я тогда...

— Тут нормально, — слова были чужими, но правдивыми — и мать это поняла. Впрочем, сколько бы горя ни жило сейчас в ней — земная женщина была полностью уверена, что никто не станет здесь мучить её сына.

Никто, кроме него самого. И это она понимала тоже. И ей было больно — вместе с сыном, и она жалела, что не может принять боль вместо сына, и понимала, что это было бы неправильно, но...

— Выключите! — заорал Вадим. — Выключите, выключите, вы-клю-чи-тееее! Я не могу! Не могу я!

Экран погас и Вадим снова рванулся к нему, заливаясь слезами:

— Отпустите меня домой! — простонал он. — Пожалуйста! Будьте... будьте людьми!!!