Игры... И теория

Студент вскочил, загремев стулом. Его лицо мгновенно налилось краской стыда.

— Э-э... Ну акт о гражданской ответсвенности это акт о... В общем...

'...акт... акт... Лавола?.. не Лайла... или Лойо?.. чёрт... мама вчера звонила... отвлекла... все смеются... смотрят... позор...'

Класс захихикал над тараторящим однокашником, кто-то на заднем ряду даже присвистнул. Ричардс стоял, переминаясь с ноги на ногу, и казалось, что он сейчас провалится сквозь землю.

Диззи сжала ручку так, что пластик хрустнул, а стержень внутри противно скрипнул.

'Молчи, сука, молчи! Не высовывайся! Это не твоя проблема...'

— Ричардс, вы хоть знаете, в каком государстве живёте? — от души капнул ядом Маккензи, сдвинув очки на кончик носа и уставился на студента с таким видом, как перед ним был бы не студент, а редкий экземпляр насекомого. — Или вам ампутировали мозг?

Хихиканье усилилось.

'...заплачет... заплачь... может... запомнишь...'

— Флорес! — вдруг окликнул Маккензи, решив сменить вектор усилий на более интересную добычу. — Вы, кажется, у нас капитан команды? Может, просветите однокурсника?

Диззи медленно встала.

'Сам напросился, паскуда!'

Внутри всё кипело причудливой смесью злобы на этого слабого человека, раздражения на себя и того самого чувства, которое заставляло её в прошлой жизни лезть вперёд, когда надо было молчать. Голоса в голове усилились, смешиваясь с её собственными мыслями, создавая какофонию, от которой закладывало уши.

— Акт подписал комиссар Томас Лойола в 2178 году, — сказала она ровно, стараясь, чтобы в голос не прорвалось презрение или злость. — Через три года после окончания Слуцкой кампании. Основные положения: отмена предоставления гражданства по праву рождения, заместившееся правом двухлетней службой, уголовная ответственность за трёх и более детей у родителей без гражданства и создание системы военных трибуналов для лиц без гражданства в военное время, что и стало одной из предпосылок 'чёрного восстания', начавшегося в 2218 году в первом секторе, о чём вы и говорили ранее.

Она замолчала.

Тишина в аудитории стала абсолютной. Даже те, кто хихикал, замерли. Маккензи смотрел на неё поверх очков, и в его глазах было что-то, чего Диззи никак не ожидала: удивление. Его мысли метались, как стадо фаэтонов.

'...откуда?... спортсменка... материал... в программе... сказал?.. мать-одиночка... откуда?..'

— Хм, — произнёс Маккензи наконец. Он снял очки, протёр их кончиком галстука и снова водрузил на нос. — Весьма... Осведомлённый ответ, Флорес. Отлично, садитесь.

Она села, хотя могла бы ещё много рассказать о Лойоле, его пути, и о том, как в лагере им буквально вбивали в голову его биографию и достижения... От напряжения и воспоминаний дрожали руки. Она спрятала их под парту, сжала в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала. Боль возвращала в реальность.

Сзади зашептались. Ричардс, уже успевший постыдно вернуться на место, обернулся к ней с круглыми от восторга глазами.

— Диззи, ты крутая! — прошептал он. — Откуда ты это знаешь?

— Документалка попалась, — на автомате ответила она. — Просто удача.

И стоило ей закончить говорить как спину прострелил лёд. Чья-то мысль, не Ричардса и не Маккензи, впилась ей в голову.

'...врёт... не было... я всё смотрю... ФедНету идёт... не было...'

Диззи заставила себя дышать ровно. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Она не оборачивалась, не искала глазами того, кто это подумал... В аудитории было сорок человек, и любой из них мог оказаться тем самым.

— Продолжим, — сказал Маккензи, нарушив размышления девшуки. — Говоря о Слуцкой кампании, непозволительно забывать о...

Диззи смотрела на доску, но не видела ни букв, ни цифр. Перед глазами плыло.

'Осторожнее... Гораздо осторожнее...'

Она разжала кулаки и посмотрела на ладони. На коже остались четыре белёсых полумесяца — следы от ногтей. Сжимая и разжимая руки, она чувствовала, как физическая боль возвращает контроль.

Лекция продолжалась. Маккензи вещал о подвигах, о славе, о великом будущем в которое сам он давно не верил. Его мысли были заняты другим: пенсией, больной спиной... Диззи слушала их как шум дождя за окном. До конца пары оставалось ещё двадцать минут.

Среда, 19:30

Библиотека университета

Библиотека ютилась в старом корпусе, что помнил времена ещё до Федерации — единственное столь старое здание на территории. Высокие потолки с лепниной, тяжёлые дубовые стеллажи, отполированные до блеска тысячами ладоней, и запах — вечный запах старой бумаги, типографской краски и книжной пыли, который никакая синтетика не могла перебить.

Днём студенты осаждали каждый стол, но сейчас остались только самые отчаянные зубрилы, зарывшиеся в дальние углы. Дежурный библиотекарь дремала за стойкой.

Диззи сидела в самом дальнем углу, за стеллажом с пыльными подшивками, куда редко кто заглядывал. Место выбрано не случайно: отсюда она видела всех, а её никто. Основы тактики, въевшиеся в подкорку, диктовали что контроль периметра является основой безопасности.

Перед ней лежал учебник, раскрытый на середине. Диззи смотрела на строчки, но не видела их.

'Заебалась.'

Тело ныло, требуя отдыха, мозг требовал внутренней тишины, но ни того, ни другого она не могла себе позволить, пусть и страшно того хотела.

Гул в голове не стихал. Ей хотелось верить в то, что он стал привычным фоном, который перестаёшь замечать, пока он не замолкает... Сегодня он казался громче. Может, это напряжение последних дней делало его невыносимым?.. Мысли всех окружающих сливались в непрерывный поток, который невозможно было остановить...

Она закрыла глаза и попыталась построить толстую бетонную стену, представляя её так отчётливо, что почти чувствовала холодную шершавость под пальцами. Слой за слоем, стена росла, отгораживая её от мира. Но мысли лишь едва притихли...

'Полной тишины теперь не будет никогда.'

— Диззи?

Она резко открыла глаза, и сердце пропустило удар.

Карл стоял напротив, держа в руках стопку книг. В тусклом свете настольной лампы его лицо казалось бледным, почти прозрачным. Он смотрел на неё внимательным взглядом, который Диззи всегда считала просто странным. Теперь она знала: это взгляд человека, который привык смотреть глубже, чем другие. Который умеет видеть то, что прячут.

Страх скользнул по позвоночнику холодной змейкой, но Диззи заставила себя дышать ровно. Он не угрожал, не делал резких движений. В его взгляде не было враждебности — только любопытство. Но легче от этого почему-то не становилось.

— Можно? — указал он на свободный стул.

Она кивнула, стараясь, чтобы жест не выдал дрожи.

Карл сел, поставив книги на стол. Диззи мельком увидела корешки: что-то из области психологии, нейрофизиология, несколько монографий с грифом 'По разрешению'... Он аккуратно сложил руки перед собой, и в этом движении было что-то старомодное, почти учительское.

— Ты знаешь, зачем я здесь? — тихо спросил он.

Диззи поймала его мысль — короткую, как удар: '...знаешь... конечно знаешь... не могла не знать...'.

— Нет.

Карл улыбнулся. Криво. Словно знал, что она врёт, и не осуждал.

— Я слышал о твоих успехах, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни подозрения, лишь констатация. — Физкультура. Биология. История. Резкий скачок. Люди говорят.

— Я училась.

— Училась, — с почти неуловимой ехидцей повторил он. — Конечно.

Он смотрел на неё слишком долго. Диззи чувствовала этот взгляд каждой клеткой. Он не давил, не угрожал... Он изучал её.

'...скрываешь?.. чувствую... что-то есть... фон... не такой... может... тоже...'

— Карл, — сказала Диззи, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что тебе нужно?

— Мне? — он поднял бровь, что выглядело почти театрально. — Ничего. А вот тебе, возможно, нужна помощь.

— Не нужна, — резко ответила она.

— Нужна, — сказал он спокойно и без напора. — Ты не спишь, мало ешь. Выглядишь как та, кто каждую секунду ждёт удара в спину.

'...вижу... всё... сам такой... был...'

Диззи молчала. Внутри всё перекрутилось: страх, что он знает, и почти судорожное облегчение — он знает. Кто-то, кроме неё, знает, каково это. И это был Карл. Тот, кто всегда смотрел как видящий недоступное другим людям и ехидно улыбающийся на вопросы о том, зачем он изредка приглашает всяких фриков к себе домой...

— Я знаю, что это такое, — сказал Карл тихо, почти шёпотом. Голос его был ровным, но Диззи всё равно услышала в нём невысказанную усталость. — Когда голова не даёт покоя. Когда слышишь то, чего не должен слышать. Когда не знаешь, где заканчиваешься ты и начинаются другие.

Она дёрнулась, что не укрылось от Карла.

'Слишком близко!'

— Что ты...

— Я ничего, — перебил он с ощутимым участием. — Пока. Но если захочешь поговорить — приходи. Южные переулки, у меня дома. Помнишь, где это?

— Да, — выдохнула Флорес, сжимая колено.

— Хорошо, — встал он, подхватив свои книги и документы со стола. — Удачи, Диззи.

Его шаги затихли за стеллажами, хлопнула дверь. Библиотека снова погрузилась в тишину. Диззи смотрела ему вслед, чувствуя, как засосало под ложечкой.

'Он знает. Не всё... Но достаточно.'

Она откинулась на спинку стула, закрыв глаза. В голове было тихо. Впервые за эту неделю — не гул, не чужие мысли, только собственное тревожное дыхание.

— Блять, — прошептала она в отчаянии, сложив руки лодочкой на лице. — Твою же...

Впервые за эту неделю она не одна. Кто-то знает. Кто-то понимает. А она не знает, ободриться от этого или бояться ещё больше.

Четверг, 03:20

Комната общежития ?314

Сознание вынырнуло из темноты рывком, словно кто-то дёрнул за нитку, привязанную к позвонку.

Диззи села на кровати, не понимая, где она, кто она и почему вокруг темнота. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Лёгкие горели точно, как если бы она только что пробежала кросс. По спине тёк ледяной пот, пропитывая ночную рубашку.

Она зажала рот подушкой, чтобы заглушить крик, который всё ещё рвался из груди как непрошенная рвота.

'Сон. Это был сон. Всего лишь сон...'

Но в голове всё ещё стояли картинки. Жало — огромное, с чёрно-багровым хитином — входит в живот, в плечо, в грудь... Она чувствует это. Чувствует, как хитин разрывает её тело. Чувствует боль столь острую, что темнеет в глазах. Видит залитое слезами лицо Джонни, искажённое криком её имени. А потом — пустота. Не темнота и тишина, а кромешная, пугающая пустота в которой есть ты, но нет ничего вокруг.

Диззи сидела, прижимая подушку к лицу, и пыталась отдышаться. Вдох. Выдох. Вдох... Выдох.

В голове гудели спутанные, как мерзкая паутина, собственные мысли. Они смешивались с остатками сна, с теми образами, которые ещё не отпустили.

'Жало. Кровь. Джонни. Смерть. Жало. Кровь. Джонни...'

Замкнутый круг... Который разорвать не просто нужно — жизненно необходимо.

Она закрыла глаза и начала строить стену. Неэффективно, слабо, но она не умела по-другому. Судорожно укладывая кирпич за кирпичом, слой за слоем, она отгораживалась от того, что было внутри её головы...

— Диз? — сонный голос Линды прорвался сквозь тишину. — Ты чего?

Диззи открыла глаза. В темноте комнаты лицо Линды было едва различимо — только бледное пятно и тёмные провалы глаз.

— Ничего, — прохрипела Флорес. — Спи.

Линда что-то пробормотала — то ли 'ладно', то ли 'странная ты' — и заворочалась, устраиваясь поудобнее. Через минуту её дыхание снова стало ровным, глубоким.

'...снилось что-то... тепло... опять кричит... привыкну...'

Диззи рухнула на спину, уставившись в потолок.

Свет от уличного фонаря проникал сквозь тонкую штору, рисуя на потолке бледную полосу. И в этой полосе были видны трещины. Семь тонких линий, расходящихся от люстры. Всё те же и на том же месте.

— Семь, — прошептала она. — Семь.

В прошлую ночь их было семь. И позапрошлую... Всегда. Они не менялись.

Она поднесла руку к лицу. Пальцы мелко дрожали, вызывая презрение к себе от неспособности контролировать даже такую мелочь.

'Ты справишься. Всегда справлялась, сучка...'

Но мысль была какой-то чужой, не её. Как будто кто-то другой вкладывал её в голову...

— Я справлюсь, — просипела она вслух, чтобы убедить себя.

Тишина не ответила.

Она закрыла глаза и попыталась уснуть, считая дыхание...

Раз-два-три-четыре.

Вдох.

Раз-два-три-четыре.

Выдох.

Раз-два-три-четыре...

...где-то на грани сна и яви снова всплыло жало. Но теперь оно было другим — не настоящим, не пугающим... Не так, как несколько минут назад.

'Ты умрёшь снова. И снова. И снова... Пока не научишься...'

— Чему? — спросила она.

Но ответа не было. Только темнота. Только тишина. Только семь трещин на потолке, которые никуда не исчезнут.

Диззи открыла глаза и посмотрела на часы с фосфорными стрелками. 03:37.

— Чёрт, — прошептала она и перевернулась на другой бок.

Завтра будет новый день... А сейчас — только темнота, тишина и семь трещин на потолке.

Пятница, 18:45

Библиотека

Пылинки висели в косых лучах алого заката неподвижно, как в янтаре, и от этого у Диззи было ощущение, что время остановилось. Или что она сама застыла?.. А мир движется мимо, сквозь мутное стекло старой плёнки — выцветший, нереальный, чужой...

Библиотека к вечеру пятницы вымерла окончательно, и тишина вступила в свои права. Если в обычный день здесь яблоку негде было упасть, а в столь же обыденный вечер тут засиживались отличники, то сейчас здесь не было вообще ни души, кроме неё и библиотекаря. Диззи сидела в одном из углов, настолько комфортно и безопасно насколько возможно: за стеллажом с пыльными трудами, куда редко кто заглядывал.

Перед ней на столе лежали агитационные брошюры.

Мобильная пехота.

Обложка кричала ярко-красным: 'СТАЛЬНОЙ КУЛАК ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!'.

Солдат в полной выкладке улыбался, сжимая автомат, и смотрел куда-то в 'светлое' будущее. Внутри — фотографии строевой подготовки, парадов, торжественных построений, вперемешку с цитатами о долге, доблести и чести. И обещания быстрого гражданства и уважения...

Диззи знала, чего здесь нет. Нет снимков с Клендату, где крик и ужас въедался в самую суть. Нет кадров с Танго Урила, где солдаты падают с перекушенными ногами и всё ещё пытаются стрелять, а трупы собирают по частям. Нет цифр потерь и запаха горелой плоти, смешанной с пыльным песком и собственным потом. Нет лица Джонни, залитого её кровью...

Она перевернула страницу, стараясь не проваливаться в травмирующие воспоминания.

'ТЫ СТАНЕШЬ ЧАСТЬЮ БОЛЬШОЙ СЕМЬИ. ТЫ БУДЕШЬ ЗАЩИЩАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО. ТЫ ОБРЕТЁШЬ БРАТЬЕВ НАВЕКИ!'

— Братьев, — прошептала она одними губами. — Которые умрут рядом с тобой.

Диззи отложила брошюру, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Не от картинок — от того, как легко эти слова лгут. Система продаёт смерть, упаковывая её в глянец сладких обещаний. Она сама когда-то купилась на это, не побоявшись пойти за любовью.