Фулгрим. Совершенный Сын. Джуд Рейд

— Идите! Будьте желанны! — провозгласил колдун. — Ваш повелитель ждёт вас!

Трубы издали очередной медный перезвон, и собравшиеся легионеры двинулись вперёд сквозь великие врата, попадая в шаг с отточенными движениями и лёгкостью веков, проведённых вместе на службе. Несмотря на своё раздражение, Тамарис мог наслаждаться движением, замысловатым балетом керамита и стали, каждый воин двигался с точностью и обдуманностью, располагаясь в порядке старшинства вокруг палаты. Мовэ, он заметил, оставался на мозаичных ступенях у сияющего бассейна, так близко, что подол его мантии свисал в непрозрачную жидкость.

Принц-в-Изгнании явился.

Палата была огромной, достаточной, чтобы вместить Легион двадцать раз, если бы когда-либо возникла такая необходимость, что, конечно, никогда не случалось. Славный III Легион считался одним из самых малочисленных Легионов внуков Ложного Императора, но какое значение имело количество? Их превосходство демонстрировалось через мастерство, через искусство, через амбиции, их качество превосходило простое количество в тысячу раз. По правде говоря, видеть столько отрядов Легиона собранными вместе было странным зрелищем. Как и все хищники, они были соперниками не меньше, чем союзниками.

Но их повелитель призвал их сюда по какой-то причине, и если слухи были правдивы, эта причина могла определить будущее империй.

Бассейн заколыхался, словно потревоженный потусторонним бризом. В глубине формировалась тень, подобно некоему ужасному левиафану, поднимающемуся из-под поверхности реальности, и в воздухе нарастало статическое гудение. Электрический заряд прошёл между легионерами, заставляя кожу Тамариса покалывать, а волосы, вплетённые в его скальповую прядь, вставать дыбом. Тень росла, поглощая фиолетовый свет, пока жидкость не стала чёрной, как масло.

И Совершенный Сын поднялся.

Комната погрузилась в тишину. Фулгрим, примарх Детей Императора, стоял на зеркальной поверхности бассейна, словно воскресший бог, последние остатки жидкости сублимировались и поднимались в клубящихся переливающихся облаках. Фиолетовые глаза смотрели на его генетических сыновей из-под высоких, изогнутых бровей, его выражение было полно мудрости веков. Он был высок, возвышаясь на голову и плечи над самым крупным из легионеров, длиннорукий и элегантный, облачённый в великолепный доспех, эмалированный пурпуром и золотом. Он сидел на нём, как драгоценные ножны на искусно сделанном мече, в то время как его собственный величественный клинок дремал на бедре, а когтистая перчатка левой руки лежала на рукояти. С его плеч спадала мантия, сшитая из шкуры какого-то колоссального ящера, чешуя сверкала, как аметисты, отражая свет.

Каждое его движение было исполнено высочайшей грации. Сияние его лика наполняло палату, отражая свет варпа, что кипел за прозрачным куполом над головой, тысячью переливающихся оттенков — их было больше, чем у смертного, всего на волосок от божественного.

Тамарис задержал дыхание и ждал, когда его повелитель заговорит.

— Мои возлюбленные сыновья. — Голос примарха был чист и прозрачен — звучание безупречного золотого колокола, крик возрождённого феникса. Дрожь пробежала по коже Тамариса, его тело стало музыкальным инструментом, резонирующим в гармонии со звуком. Волна движения прошла через остальных Перфектус, и он почувствовал, как его мышцы зашевелились с беспокойством, находящимся между удовольствием и болью. Если таков был эффект от звука голоса его повелителя на таком расстоянии, каково было бы стоять прямо рядом с ним? Словно смотреть в сердце солнца или падать в плазменный двигатель, возможно. Мгновение яркосветящей кончины перед забвением.

Не может быть более великого способа умереть.

— Время трансформации настало, — сказал Фулгрим. Он улыбнулся, сияние его лица озаряло его генетических сыновей, в то время как над его головой варп бурлил и колыхался вечно меняющимся светом. — Империум моего отца стоит на грани катастрофы. Его враги атакуют его со всех сторон. Даже сейчас крестовый поход моих братьев спотыкается и терпит неудачу. Его люди в отчаянии взывают о помощи, и никто не отвечает им. Неужели тогда не нам выпадает стать инструментом их спасения?

Тамарис без колебаний издал одобрительный рёв, один голос среди сотен.

Примарх подождал, пока звук стих, прежде чем заговорить снова.

— Моё сердце поёт, как и ваши, мои сыновья. То, что по праву принадлежит нам, находится в пределах нашей досягаемости. Нам нужно лишь протянуть руку и сорвать золотое яблоко с дерева, чтобы вкусить его сладость. Слишком долго нам отказывали в том, что наше, наш Легион потерян и разбросан, наши желания подчинены потребности в простом выживании. Но мы не стервятники. Мы не попрошайки, чтобы скрести по полу в поисках объедков, как псы в пиршественной зале! В ваших жилах течёт кровь королей, кровь империй, кровь живого бога!

Ещё один рёв наполнил палату, на этот раз подчёркнутый пульсацией музыкальных нот, извлекаемых из визжащих виол и ревущих из лёгких трубогорлых древних.

"И вы растратили каждый из этих даров".

Никто не двинулся. Выражение добродушного веселья исчезло с лица примарха, сменившись усмешкой презрения.

"Посмотрите на себя. Вы, кто претендует на звание Третьего Легиона, вы, кто стремится к Совершенству" — возможно, Тамарису показалось, но сузившиеся фиолетовые глаза встретились с его взглядом на мгновение — "и ничего не достигаете".

Мовэ шагнул вперёд.

— Мой повелитель...

— Тишина.

Колдун отшатнулся, словно Фулгрим плюнул ему в лицо.

— Империум Человечества снова будет моим. — Фулгрим шагнул вперёд, великая мантия развевалась за ним, словно облака в собирающейся буре. — Но я не стану сражаться с дураками и слабаками. Когда я вернусь на Терру, я вернусь с армией завоевателей, достойной моей славы, доказательством того, что только я один достоин отстроить королевство, разрушенное тщеславием моего отца. И тем из вас, кто будет рядом со мной... — он лениво махнул рукой, и из-за его спины вышла тёмная, уродливая фигура, стоящая так близко к примарху, что Мовэ, хмурясь, был вынужден отступить в сторону, — докажите себя.

Новичок был закутан в бесформенную чёрную мешковину, сгорблен так, что казался вдвое ниже обычного человека, а то, что скрывалось под ней, было укрыто от взгляда. Но именно ширина существа была неправильной: втрое шире обычного человека, с корявой, непарной рукой, торчащей из рукава с каждого конца. Эти руки взметнулись вверх в колдовском жесте, и мгновенно в воздухе повисло изображение свинцово-серого шара, лениво вращающегося вокруг своей оси в переливающемся пурпурном свете варпа сверху.

— Взгляните на испытательный полигон. — Острая улыбка вернулась на губы Фулгрима. — Этот мир — это Горнило — оскорбляет меня. Его люди трудятся во тьме во имя моего отца, порабощённые ложью и его фальшивой верой. Но есть среди них и те, кто достаточно умён, чтобы познать мою божественность. Мои верующие, истинные праведники, которые воздавали почести моему имени! — Он со всей силы ударил правым кулаком по ладони левой перчатки, отправив громовой удар по палате. — Пока слуги моего отца не раздавили их и не отправили на костёр. Это оскорбление моего достоинства не может остаться без ответа!

Если прежде одобрительный рёв был сильным, то теперь это был гром, сотрясающий небеса. Доспехи загремели, когда кулаки были подняты вверх, копья сотрясались, мечи гремели в ножнах, словно и они жаждали доказать себя против врага.

— Мы отбросим их! Сожжём их храмы! Перебьём их верующих!

Рёв труб присоединился к какофонии, и мерцающее сияние варпа усилилось, пока вся палата не была залита ослепительным светом. Тамарис сосредоточился на боли в сетчатке и на славной фигуре перед собой, теперь тёмном послеобразе, выжженном на болезненном маджентовом экране. Мир был слишком ярким, слишком громким, тень примарха отбрасывалась огромной и чудовищной на сводчатых стенах. "Слишком много", — подумал он. "Это не совершенство, это излишество".

И момент прошёл. Свет померк, курильницы и жаровни вернулись к своему ровному свечению, и палата обрела своё прежнее великолепие. Фулгрим снова был благородным принцем среди верных вассалов — высоким, гордым, красивым, совершенным. Любая мысль о том, что он был несовершенен, была оскорблением его достоинства, грехом слабости, который необходимо искоренить. Изъян был не в его повелителе. Изъян был в нём самом. Тамарис сжал кулак вокруг рукояти своего меча так сильно, что металл проделал глубокие борозды на коже его ладони. Битва вырежет это несовершенство из его плоти, сделает его чистым и достойным места по правую руку от его повелителя.

Перед ним Фулгрим отвернулся, плащ развевался вокруг его закованных в броню ног, его внимание уже было обращено в другое место.

Предвкушение оживляло Легион, его братья напрягались в своих упряжках, как звери войны, жаждущие вступить в бой.

— Мы завоюем этот мир! — закричал Тамарис. — За Фулгрима! Фулгрим!

Шумовые Десантники подхватили скандирование, и остальные присоединились.

— Фулгрим!

Их повелитель обернулся, улыбнулся, склонил голову в знак признания, и толпа затихла.

— У моего отца есть свой чемпион, в конце концов. — Он улыбнулся. — Почему я должен отказывать себе в таком же?

4

Талит Секундер ненавидела локомотивы. Она ненавидела рвущееся движение, от которого её желудок беспокойно скручивался под её формой, ненавидела переработанный воздух, который был больше потом и дезинфекцией, чем кислородом, ненавидела отсутствие сидений и грязные окна и визг колёс на рельсах, когда поезд снова и снова поворачивал на изгибах, ведущих из Цитадели, самого большого и единственного города Горнила, вниз, в заводской район. Она ненавидела тот факт, что её смена уже закончилась час назад, что эти вечерние сверхурочные развёртывания превратились из случайного раздражения в бесконечно частое и невыносимое явление.

Но больше всего она ненавидела компанию, которую была вынуждена терпеть.

Нет, это было не совсем правильно. Она ненавидела бригадира-маршала Экина. Если бы она была в вагоне с остальными рядовыми, вечер мог бы быть сносным. Там был бы смех, шутки весьма сомнительного вкуса, фляжки с той самой самогонкой, которую Амала Таракиан варила в своей печной колонне, пускаемые по кругу, чтобы разделить горечь её вкуса. Единственным утешением в вагоне, где ехала она, была относительная просторность помещения, но это была плохая компенсация за время, проведённое в качестве личного адъютанта бригадира-маршала, особенно когда он был в таком настроении, как сейчас.

— Запишите это, я сказал. — Экин покачал головой с явным отвращением, движение заставило его свисающие усы раскачиваться взад-вперёд. — Секундер! Ты глухая или слабоумная, или и то, и другое, девушка?

Девушка.

Талит Секундер было сорок земных лет, и определение "девушка" не подходило ей уже значительно больше половины из них. Она прикусила язык достаточно сильно, чтобы было больно, боль напомнила ей не высказывать своё мнение и не потерять дополнительное денежное довольствие, пайки и улучшенные жилищные условия, которые давались с должностью адъютанта бригадира-маршала, но ей всё равно потребовалось усилие воли, чтобы не сказать ему, что она о нём думает.

— Мои извинения, милорд, — сказала она, заставляя себя ярко улыбнуться. — Я не должна была позволять себе отвлекаться. Не будете ли вы так добры повторить?

Ещё один смиренный вздох заставил роскошные усы затрепетать.

— В самом деле, капитан. Тогда с самого начала. Постарайтесь сосредоточиться.

Секундер позволила своему стилусу скользить по поверхности планшета, делая достаточно заметок, чтобы позже воссоздать речь Экина по памяти, намеренно опуская частые отступления, повторения и откровенные блуждания. Она рано усвоила, что дословная расшифровка вызовет яростную тираду, где он проклянёт её как нахальную, неточную дуру. Теперь она улучшала их, насколько это было возможно, учитывая его бормотание. Без сомнения, они будут собраны после его отставки, переплетены в кожу и розданы младшим офицерам планетарного ополчения, чтобы вдохновлять и наставлять будущие поколения. Новый командир и кожаный кирпич в один и тот же день? Что касалось Секундер, этот момент не мог наступить достаточно скоро.

Но дело было не только в бригадире-маршале. Напряжение в Горниле росло уже несколько месяцев, и прибытие Чёрных Храмовников и их грозного кастеляна лишь подлило масла в огонь. Шахтёры и рабочие нефтеперерабатывающих заводов были беспокойны, протесты по поводу довольствия и условий труда происходили всё чаще, но ни Культ Механикус, ни правитель-фабрикант не были склонны слушать, ни ополчение не было оснащено для вмешательства. Настоящие проблемы — бунты, угрожающие производительности заводов или торжественному движению масс-транзитных конвейеров, перевозивших прометий в различных фракциях из одной части планеты в другую, — оставляли Астра Милитарум. Полковник Висслер из Кадианского 24-го не предпринимала никаких усилий, чтобы скрыть ни очевидное превосходство своего полка, ни своё неудовольствие от пребывания на никчёмном мире-заводе в заднице Империума.

Сегодняшнее беспокойство было из той же серии. Покаянная процессия пробиралась по улицам нижнего города, и толпа, собравшаяся, чтобы освистывать и бросать протухшие пайки в грешников, стала беспокойнее, чем обычно. Были брошены камни и зажжены костры, но только когда случайный камень разбил витражное окно Святого Сангвиния в часовне медики, была поднята тревога.

Очередной патруль. Очередной слух о беспорядках среди рабочих очередного завода. Очередной серый день в ополчении Горнила. Секундер вздохнула, постучала кончиком стилуса по зубам и прикоснулась им к планшету как раз в тот момент, когда удар сотряс вагон.

— Ч-что... — заикаясь, начал бригадир, его голос потонул в визге тормозов локомотива. Они кренились набок, огни Цитадели были неровными, когда они промелькнули в боковых смотровых портах — а затем второй взрыв оторвал локомотив от рельсов и превратил всё в огонь и тьму.

________________________________________

Секундер открыла глаза. Она была без сознания, это она знала, но было невозможно сказать, прошли ли потерянные в пустой темноте мгновения, минуты или часы, только то, что за это время её окружение изменилось до неузнаваемости. Мир вращался большими ленивыми кругами, тускло освещённый оттенками серого, её уши звенели от молитвенных колоколов, череп болел так, словно мозги внутри энергично растрясли в кашицу. Что-то острое впивалось в правую сторону её лица, и когда она подняла руку, чтобы вытащить осколок разбитого стекла из щеки, новый и нежеланный приступ боли пронзил её плечо.

Всё болело.

Ничего не имело смысла.

Она попыталась приподняться, ухватившись за сальные клочья своей памяти. Что случилось? Один момент она смотрела на языки пламени, вырывающиеся из заводских труб в серое ночное небо, в следующий — взрыв и последовавшая за ним темнота — и это.

Крушение, подумала она. Это было единственным возможным объяснением. Ржавый раскос оторвался от свисающего парапета — Император знал, что их там было полно — и упал на рельсы. Их локомотив налетел на него, потерял сцепление с путями и перевернулся на бок. Ей повезло выжить.