Мадмуазель Сорви-Голова

— Ароматный? — улыбнувшись, продолжила Матильда.

— Да, пожалуй, что ароматный. Если жить в лесу то так оно и будет, — я ответила Матильде, затем спросила этого мальчишку, — Это вся ваша шайка или еще кто прячется?

— Почти вся, прячется с нашими лошадьми только малыш Бертран.

— Малыш? Это что? Прозвище такое?

— Малыш потому что он действительно малыш. Ему лет семь или восемь, не больше, точно он не знает. Я подобрал его дней десять тому, когда еще сам бродяжничал, как раз накануне, перед тем как встретил этих...

— Малыш Бертран, говоришь? И кони у вас есть? А тебя как зовут? — я подумала и решила, — Судя по твоему, гм, оружию, ты еще не успел нагрешить. Так вот, мы можем вас пощадить и взять на службу. Я тебя пока отпускаю, сходи в лес или туда где вы там прячетесь, найди этого Бертрана и приведи его сюда, вместе с лошадьми, конечно. Ступай, и поторопись.

— Я Пьер, ваши милости, — Он подумал, развернулся и побежал.

— И зачем ты его отпустила? — удивилась Матильда, — Он ведь сбежит! Лучше бы сами пошли и проверили!

— Да, если он дурак, то может и сбежать. Но тогда и черт с ним! А нам самим идти искать — это опасно! Вдруг там засада? Так что лучше перезарядим наши пистолеты и с трофеями разберемся.

— Ваши милости, с трофеями я уже разобрался! — доложил Анри.

Итого нам достались два пистолета, не заряженных — видать пороха у грабителей не было, одна очень неплохая дага и пять разных клинков — три приличных шпаги, один старинный меч и палаш, оба эти клинка немного выщерблены. В кошелях у грабителей нашлось немного меди и серебра, всего и на пару пистолей не наберется. Пока мы заряжали пистолеты, изучали трофеи и считали деньги, кучер выпряг переднюю пару из кареты, привязал упряжь этих лошадей к поваленному дереву и оттащил его в сторону, освобождая дорогу. Анри уже заканчивал вновь запрягать карету, как послышался звук многих копыт — на первой лошади сидел Пьер, а на второй — какой-то совсем маленький мальчишка.

— Мадмуазель, вот, мы пришли!

— Хорошо, поедете с нами!

— Нам следовать за вашей каретой?

— Нет, впереди нас, чтобы мы вас видели по дороге в Эсерто.

На постоялом дворе в Эсерто мы поручили всех наших лошадей местным конюхам, а Анри я приказала:

— Найди баню и цирюльника! Мальчишек надо обрить! Не хватало нам только вшей и блох, и их надо вымыть хорошенько. Их одежку, все эти лохмотья — сжечь, а для них купи что-то пристойное слугам, но не дорогое.

Мы с Матильдой уже заканчивали ужинать, когда вернулся Анри и привел мальчишек. Они преобразились до неузнаваемости. Пьер теперь выглядел почти как шевалье, разве что без шпаги и лысый. Но ничего, волосы отрастут. Главное — он чистый и без вшей.

— Анри, ты зачем купил такую дорогую одежду?

— Вовсе не дорогую, ваши милости. Эти вещи отдали портному несколько дней тому, в них какой-то шевалье был убит на дуэли. Портной дырки заштопал так, что их почти не видно, а прачки все отстирали. Так что все это обошлось совсем не дорого, и для этого висельника сойдет. Сложнее было с малышом — на него ничего готового по размеру подобрать не удалось, я купил самое маленькое из того что было у портного, но и это велико. Ну да ничего, он вырастет...

Утром мы продали одному из постояльцев половину трофейных лошадей и продолжили свой путь. Мальчишки, как и накануне, ехали верхом впереди нашей кареты и вскоре мы добрались до монастыря, уже без всяких приключений.

Мы рассказали Матери-настоятельнице о нашем приключении, и она похвалила нас:

— Так что, юные дамы, наши уроки вам пригодились, не так ли?

И мы согласились, что все именно так. Я подумала, что могло бы случиться с нами, если бы мы не могли бы постоять за себя, и от этих мыслей мне стало страшно.

— Хорошо, трофейное, так сказать, оружие можете оставить себе, лошадей отправим на монастырскую конюшню. Анри поживет пока пару дней в доме для гостей, а затем он отвезет меня в Париж.

— А с мальчишками этими как вы поступите? — спросила Матильда.

— О них позаботится моя семья, посмотрим на что они способны... Да, Мари, ты кажется сказала что у старшего есть какой-то перстень с гербом?

— Да, есть, но я его не рассмотрела.

— Тогда пойдем, посмотрим получше... Я только возьму кое-что.

И мы вышли из комнат аббатисы, затем и из монастыря — Анри и мальчишки все это время оставались за воротами.

— Добрый день, господа, — аббатиса поздоровалась со всеми. — Ну что, молодые люди, надеюсь, вы уже поняли, что вам несказанно повезло, и вы убежали от виселицы?

— Да, ваше святейшество, — ответил малыш Бертран, и они оба поклонились.

— Моя семья о вас позаботится. Посмотрят, что вы умеете, и пристроят к какому-нибудь полезному ремеслу. Грамотные, читать и считать умеете?

— Да, ваша милость, я умею, — ответил Пьер.

— Это хорошо. И дай мне свой перстень, — и видя, как мальчишка замялся, добавила, — Не бойся, никто его у тебя не отберет.

Пьер снял шнурок с шеи и передал аббатисе, а та сделала оттиск перстня на кусочке воска.

— Хммм, щит разделенный по диагонали... Лев настороже на задних лапах в верхней половине и волны в нижней... Я точно не помню чей это герб, кажется одной семьи из приморских краев, из Бретани или Нормандии, а пожалуй нет, это скорее из Аквитании, там много у кого волны на щитах... Я проверю при случае, — и аббатиса вернула все Пьеру.

На этом мы расстались, и потом я долго этих мальчишек не видела.

Пистолеты у меня есть свои, те которые мне подарила мама, поэтому трофейные пистолеты я отдала кучеру Анри, чтобы у него под руками было больше стволов, а захваченные клинки, вопреки монастырским традициям мы с Матильдой развесили на стенах своих комнат, поделив их, подбрасывая монетку — "орел или решка", монетка тоже трофейная была, кстати.

Матильда долго не могла понять, где я взяла еще один, третий, пистолет. Так что я поделилась с лучшей подругой маминой придумкой, и она попробовала сшить себе такой же пояс для своих пистолетов и переделать дорожную юбку, что бы было удобно пистолетами воспользоваться. Но ее пистолеты слишком большого калибра, с ними так ходить весьма не удобно, и мы попросили мою маму заказать для Матильды такие же пистолеты, как и у меня. И к Рождеству курьер из Лондона привез Матильде такой подарок.

Через три недели после нашего возвращения в школу, моя мама с братом Джоном направляясь в Лондон, навестили меня в школе. Собственно именно тогда я упросила маму прислать компактные пистолеты для Матильды. Что меня очень удивило, но Матильде малыш Джон Френсис понравился, и провожая маму и Джона, Матильда мечтательно сказала:

— Может быть, мне стоит подождать еще немного, пока он подрастет?

На первом же уроке фехтования и стрельбы аббатиса Луиза попросила нас рассказать всем девочкам о нашем приключении в дороге. И резюмируя наш рассказ, как я понимаю сейчас, когда я пишу эти строки, весьма сбивчивый и излишне эмоциональный, аббатиса сказала нам следующее:

— Итак, юные дамы, как мы видим, владение оружием весьма полезный навык, и что могло бы случиться, не будь его, вы сами прекрасно понимаете. Должна заметить следующее: вооружены вы все должны быть всегда, особенно в путешествиях. Но запомните: никогда не следует хвастаться оружием и, тем более, не следует демонстрировать его посторонним. Ведите себя всегда с достоинством, спокойно и скромно. Для вас лучше, если о наличии у вас оружия, особенно пистолетов, никто не знает. Но, и это главное, когда вы видите, что вашей жизни и чести угрожает смертельная опасность, убивайте врага немедленно! Убивайте быстро, сразу и без всяких угроз, предупреждений и уговоров! Поступайте именно так, как поступили Мари и Матильда! И запомните это на всю жизнь, и да будет жизнь ваша счастливой и долгой!

— Eh bien, mesdames, vous êtes tout simplement Mademoiselle Casse-cou, Miss Daredevil! (Ну девчонки, вы просто сорви-головы!) — так нас назвала Мауриция, одна из новых учениц нашей школы. — Я тоже хочу уметь так поступать!

Год в монастырской школе пролетел как-то незаметно. Поначалу я ужасно уставала, учась сама и одновременно возясь с новыми младшими ученицами. Они все такие разные, в отличие от меня и Матильды, выросших в монастыре и приученных сестрами самостоятельно заботиться о себе, эти девочки жили в семьях, в которых за них все делали горничные и камеристки. Их всего двенадцать, но нам с Матильдой стоило громадных трудов приучить их всех к порядкам, принятым в монастырской школе. Теперь я понимаю, как же трудно было справляться старшим сестрам несколько лет тому, со мной и моими ровесницами и подружками. И вот что странно, Жанна, дочь герцогов Х., самая богатая девочка из новых учениц, с самого начала не капризничала и сама делала все что требуется, хотя ей всего семь лет. Ее так приучили родители еще дома. А две девчушки, дочери совсем не титулованных и не особо богатых дворян, Жюли и Диана, были очень разбалованными, ничего самостоятельно делать не умеющими, хотя они старше Жанны, им уже по девять лет. Не могу понять, почему так?

Впрочем, я не уверена что Жанна — герцогиня, а Жюли и Диана — дворянки. Кто из девочек из какой семьи знает только наша аббатиса да старая уже сестра Маргарита, ведущая учет в монастыре и записывающая всех учениц школы. Мы все знаем и называем друг друга только так как принято в монастыре, как сестры — сестра Мари, сестра Матильда, сестра Диана. Когда моя мама, еще осенью направляясь в Лондон, навестила меня, она заговорила с одной из женщин, что в тот день привезла в нашу школу свою дочку. Они разговаривали достаточно долго, о разном, и разговаривали если не как подруги, то как давно и хорошо знающие друг друга дамы, скорее даже как хорошие приятельницы. Я спросила тогда у мамы — а кто эта женщина? И мама ответила — это та самая мадам Констанция Бонасье, о которой я уже прочитала. А ее дочь, которую зовут Мари, так же как и меня — дочка того самого гасконца д`Артаньяна. И мне стало интересно — а нет ли среди учениц дочерей других героев и героинь маминой истории?

Но этот вопрос недолго занимал мои мысли. Начались занятия в школе, и зачастую поначалу я так уставала за день, что вечером у меня не было сил даже дочитывать мамину рукопись. Но к Рождеству жизнь более или менее наладилась, девочки привыкли к порядку и уже почти все делали самостоятельно, так что у меня появилось немного свободного времени для чтения и живописи. В основном я рисую пером — я нарисовала портреты всех учениц в школе, и пробую себя в живописи, упражняясь и оттачивая навыки на разных натюрмортах. Кроме Пьера Миньяра и других не столь знаменитых французских художников которым мы позировали и у которых брали уроки рисования, мама и наша аббатиса приглашали в нашу школу из Лондона и Парижа знаменитых итальянских художников, Рени и семью Джентилески — отца и дочь, дабы мы и им тоже позировали для их картин и сами учились у них живописи. Так вот все они говорят, что у меня талант к живописи, и что мне следует его развивать. Рени даже продал в Лондоне два моих натюрморта за весьма приличные деньги, естественно взяв себе десятую часть комиссионных. К нам в школу также по пути из Италии в Лондон заезжал Жан Петито, ювелир и мастер миниатюрных портретов, который преподал мне несколько уроков миниатюрной живописи, весьма ценных.

Когда в следующем году я покину школу уже окончательно, первое что я сделаю, я напишу парадные портреты моих родителей, пока они еще не старые и красивые. И изображу всю нашу семью — родителей, братьев и сестру вместе со мной. У меня есть небольшое зеркало, и я учусь рисовать свой собственный портрет, смотря на отражение моего лица в зеркале. Что-то уже получается, но еще не так хорошо как мне того хочется.

Рисуя что-нибудь, я много думаю о любви, и не могу для себя самой решить — смогу ли я когда-нибудь полюбить мужчину так же сильно и страстно как моя мама любит моего отца? Полюбить так, что бы раз и на всю жизнь, несмотря на все горести и тяготы их жизни, отсыпанные им судьбой более чем щедро?

Наконец-то в Рождество мне выпала свободная минутка, и я смогла продолжить чтение манускрипта моей мамы, прерванное еще в апреле, когда за мной в школу приехали мои родители. И я открыла тетрадь, на обложке которой была написана цифра "II".

...Раньше или позже, но всему на свете приходит конец и все заканчивается. И к счастью заканчивается не только все хорошее, но и все плохое тоже. И это главное. Мои злоключения на этом закончились. Проведя два дня вместе, мы с моим любимым супругом, с моим Оливье, были вынуждены расстаться на время, как я надеялась теперь совсем ненадолго. Я вернулась на королевскую службу в Лондон, ко двору Ее Величества Дочери Франции, коего я являюсь хозяйкой, проделав долгий кружной путь через Нидерланды, а Оливье вернулся в армию, в окрестности Ла Рошели. Говоря о том, что конец приходит и плохому, я говорю про эту проклятую войну, которая вскоре была закончена достаточно почетным миром. И Оливье смог выйти в отставку и приехать ко мне в Лондон. Я была счастлива — второй медовый месяц (lune de miel) это прекрасное время.

Пожалуй, это было самое счастливое время в моей жизни. Любимый муж был со мной, и мы старались не расставаться, я даже к своей службе при дворе Ее Величества стала относиться с некоторой прохладцей. Теперь, когда мой любимый Оливье был со мной, мне для полного счастья не хватало только детей. Я много думала о том, чтобы забрать тебя из монастырской школы, что бы ты была с нами, но я понимала — долго манкировать своими обязанностями и уделять много времени тебе я не смогу, тем более что в Лондоне происходило много чего такого, что требовало моего пристального внимания и деятельного участия. Не говоря уже о том, у меня будет еще один ребенок. Разрываясь между любовью к тебе, к будущему малышу и долгом службы, скрепя сердце, я была вынуждена принять тяжелое решение и оставить тебя в монастырской школе.

Смерть Бэкингема многое изменила в Англии и особенно при королевском дворе. И хотя убийца Бэкингема, офицер Джон Фельтон сам сдался правосудию, он был приговорен к смертной казни и 28 октября 1628 года он был повешен. Что поделать: "Dura lex, sed lex". Вся Англия оплакивала этого народного героя.

Но семья Джона Фельтона не была забыта и брошена на произвол судьбы. Мы, то есть Ее Величество королева Генриетта-Мария, я, мои подруги Люси, Кэтрин, и многие другие дамы помогли его вдове, и леди Джейн Фельтон стала одной из фрейлин королевы и купила весьма и весьма приличное поместье, дающее изрядную ренту, а Его Величество присвоил Генри Фельтону, его сыну, титул баронета.

Самое главное — когда не стало Бэкингема, король Чарльз стал уделять много времени своей супруге, до того бывшей по сути соломенной вдовой. И вскоре было объявлено о том, что королева непраздна и носит наследника. Беременность королевы, почти совпавшая с моей собственной, развивалась очень тяжело, личный врач Ее Величества что называется, сбился с ног, но, увы, и он оказался бессилен. 13 мая 1629 года Генриетта-Мария родила мальчика, которого назвали Чарльз-Джеймс. Королевские роды были крайне тяжелыми, малыш родился чрезвычайно болезненным, слабеньким и умер на следующий день.