Тиберий

— Значит, — сказал он тихо, — ты предлагаешь мне сидеть в курии и произносить речи, пока твои вольноотпущенники воюют.

— Я предлагаю тебе достойное место. Дом, содержание, безопасность для твоей семьи.

— Я претор и дукс. Я не хочу достойного места, я хочу воевать.

Секст посмотрел на него долгим взглядом, в нем не было враждебности, только трезвая оценка.

— Я понимаю, — сказал он. — Но если ты воюешь за меня, то ты воюешь по моим правилам. А мое правило такое: армией и флотом командуют те, кто готов умереть за меня. Ты римский патриций, ты не умрешь за меня, ты умрешь за республику или за славу или за род Клавдиев, но не за меня. А мне нужны те, кто умрет лично за меня. Понимаешь?

Нерон понимал. В этом и была горечь.

— Я не прошу позволить мне умирать за тебя, — сказал он. — Я прошу позволить мне сражаться с Октавианом.

— Сражайся в сенате, пиши декреты, убеждай колеблющихся. Это тоже битва.

— Это не битва, это театр.

— Вся политика — театр, — усмехнулся Секст. — Ты до сих пор этого не понял?

— Ты даешь мне деньги, дом и место в сенате, — произнес Нерон медленно, чеканя слова. — Но ты отказываешь мне в праве вести войска. Ты хочешь, чтобы я стал живой декорацией. Чтобы римские беглецы вроде меня сидели в курии, кивали головами и создавали иллюзию, что здесь республика. А реальная власть будет у твоих вольноотпущенников. Я правильно понял?

Секст глядел на Нерона снизу вверх, но в его позе не было подчиненности, было спокойствие хозяина.

— Ты правильно понял, — сказал он. — Кроме одного слова — "иллюзия". Это не иллюзия, это реальность. Здесь единственное место в мире, где сенаторы могут говорить свободно, где нет проскрипций, где никто не отнимает землю у крестьян, чтобы отдать ветеранам. Это новый мир, Нерон, я его строю. И если ты хочешь быть в нем — будь, но по моим правилам.

— А если не хочу?

— Тогда ты волен уйти, — Секст развел руками. — Я не держу. Выбирай.

Ливия коснулась его локтя, провела кончиками пальцев сверху вниз, будто кивает рукой. Да, надо соглашаться. Он не для того бежал через половину Италии, чтобы стать актером в чужой трагедии, но другой роли для него нет.

— Я принимаю твое предложение, — сказал он сухо.

— Вот и славно, — Секст поднял кубок. — За республику.

— За республику, — повторил Нерон.

Раб поднес ему кубок, он выпил до дна.

* * *

Лампа почти догорела. Огонек вздрагивал, когда в атриум вползал сквозняк из-под двери, и по стенам метались тени, то длинные, то короткие. Нерон мерил шагами узкое пространство между таблинумом и кубикулумом: четыре шага туда, четыре обратно. Он старался ступать тихо, чтобы не разбудить сына, но ярость требовала движения.

Ливия сидела у колыбели. Тиберий спал, свернувшись калачиком, засунув большой палец в рот. На его груди все еще лежала золотая булла, подаренная Помпеей. Рядом, на скамье, лежал лазурный детский плащ с дельфинами, небрежно брошенный, как бросают вещь, которую не хотят видеть.

— Он издевался надо мной, Ливия.

Нерон остановился. Его голос звучал глухо, сдавленно, он не позволял себе его повышать, но каждое слово выходило как удар кулаком по дереву.

— Я пропретор и дукс, я Клавдий. И я должен был стоять и улыбаться, пока человек, который валяется в кресле наместника, как фракийский царек, объяснял мне, что я не гожусь для войны! Я — не гожусь! Ты видела, кто стоит у него за спиной? Вольноотпущенники! Под шлемом центуриона клеймо раба! Менас, Менекрат — ты слышала эти имена? Я слышал. Менаса продали за долги, он был гребцом, а теперь он командует флотом. А я должен сидеть в курии и кивать, когда навархи-вольноотпущенники докладывают о победах. Сидеть и кивать!

— Я все видела, Нерон, — сказала Ливия тихо. — Ты согласился на его предложение.

— А что я должен был сделать?

Он развернулся к ней, в его лице, освещенном дрожащим огоньком лампы, смешалось все: ярость, стыд, унижение, усталость, страх. Человек, который потерял все. Человек, который только что принял милостыню из рук пирата.

— Что я должен был сделать, Ливия? — повторил он. — Сказать "нет" прямо там, в его зале, перед лицом его головорезов? Ты видела их: иллирийцы с татуировками, нумидийцы, греческие пираты. Если бы я отказался, мы бы не прожили здесь и трех дней. Море принадлежит ему, порт принадлежит ему, каждый корабль в гавани принадлежит его людям. Он кормит половину сенаторов, бежавших из Рима, они сидят в курии, принимают декреты и делают вид, что здесь республика. А он им платит и они счастливы. Но я не счастлив, я здесь не останусь, я не буду служить пирату! На словах я принял его милость, но мы уедем.

— Куда? — спросила Ливия.

— К Марку Антонию, он сейчас в Греции. Он настоящий римлянин, консул, у него легионы, а не сброд. Он оценит мой опыт.

Ливия молчала. Она понимала то, чего ее муж понять не мог или не хотел. Марк Антоний такой же, как Секст Помпей, только подражает не Нептуну, а Гераклу. Антоний тоже не даст Нерону командования, по той же причине — чужая слава не нужна. Но, с другой стороны, кататься от одного вождя к другому — ничем не хуже, чем выбрать одного и прислуживать.

— Ты хорошо решил, — сказала Ливия. — Мы уедем к Антонию. И ты правильно поступил, что не отказал Сексту. Он даст тебе деньги на обзаведение хозяйством, а ты оплатишь ими путешествие. Ты проявил выдержку и мудрость, я горжусь тобой.

Он не ожидал этих слов. На мгновение его лицо дрогнуло, ушла ярость, ушел стыд, осталась только усталость человека, который хочет, чтобы хоть кто-то сказал ему: "Ты не проиграл".

— Правда? — спросил он тихо.

— Правда.

Она провела ладонью по его щеке. Жест был мягким, почти нежным.

— Нам нужно уйти тихо, — сказала она. — Очень тихо. Если Секст поймет, что ты его презираешь, он посадит нас на корабль и отправит прямиком к Октавиану в цепях, с письмом: "Подарок от старого друга". Ты этого хочешь?

— Нет.

— Тогда будь осторожен, очень осторожен.

Он взял ее за плечи, притянул к себе, уткнулся лицом в ее волосы.

— Ты — единственное, что у меня осталось, — прошептал он. — Ты и Тиберий.

* * *

Нерон стоял у входа в переулок, ведущий к дальнему молу, где швартовались купеческие суда, курсирующие между Сицилией и Грецией. Он кутался в грубый шерстяной плащ, не патрицианский, с пурпурной каймой, а простой, моряцкий, купленный вчера за бесценок. На голове капюшон, надвинутый низко, лицо в тени. Никто не узнал бы в этой фигуре Тиберия Клавдия Нерона, бывшего пропретора, бывшего командующего флотом, а ныне — снова беглеца.

Сзади тихо подошли. Он не обернулся — узнал шаги.

— Все готово, — прошептал Мамерк. — Навклер ждет, корабль у четвертого причала.

— Что за судно?

— Корбита, называется "Аретуса". Ходит между Патрами и Мессиной с грузом шерсти и оливкового масла. Капитан — грек, Филон из Эгиона. Говорит, знает тебя.

— Знает? — Нерон нахмурился.

— По Александрии. Он служил кормчим на родосской эскадре, когда ты возглавил прорыв.

Нерон вспомнил. Смутно, как вспоминают людей из прошлой жизни. Александрийская война, гавань, горящие корабли Птолемея, крики, и он, тридцатилетний квестор на носу флагманской квинквиремы. Тогда ему казалось, что впереди вся жизнь, что слава, добытая под началом Цезаря, приведет его к консульству, что род Клавдиев будет процветать.

Все кончилось через десять лет здесь.

— Он надежен?

— Сказал, что обязан тебе жизнью. Я проверил, он не из людей Секста, работает сам на себя. Деньги взял, но не торговался, видно, что хочет помочь.

— Ливия?

— Уже на борту, с мальчиком и кормилицей.

Нерон выдохнул. Он не замечал, что внутри у него сидел холодный, липкий ком, пока Мамерк не произнес эти слова. Теперь ком исчез.

— Идем.

Они двинулись вдоль причалов, по задворкам, мимо соляных складов, мимо рыбных рядов, мимо перевернутых лодок, сохнущих на берегу.

Нерон думал о Сексте. О том, как будет выглядеть их бегство его глазами. Сенатор, которому он дал кров, деньги и место, сбежал, как вор, не сказав ни слова. Унес с собой имя, репутацию и римскую гордость, оставил взамен пустой дом и больше ничего, даже записки не оставил.

Он должен был чувствовать вину, но чувствовал только злость и облегчение.

— Вот, — сказал Мамерк, указывая.

Навклер ждал у сходней. Невысокий, жилистый грек с обветренным лицом и короткой седой бородой. На нем была простая хламида, на поясе нож в кожаных ножнах. Он поднял руку в приветствии.

— Тиберий Клавдий Нерон, — сказал он негромко. — Ты, наверное, не помнишь меня.

— Помню, Филон, — ответил Нерон, вглядываясь в его лицо. — Родосская эскадра. Ты держал корму, когда мы шли на прорыв.

Грек улыбнулся.

— Я не думал, что ты запомнил. Там было много кораблей.

— Я запоминаю тех, кто не бросил свой пост.

Филон кивнул. Потом посерьезнел.

— Твоя жена и сын внизу. Каюта тесная, но сухая. Кормилица с ними. До Патр четыре дня при хорошем ветре, ночевки в Локрах, Кротоне и Кефалонии, на закате четвертого дня будем в Патрах. Но хорошего ветра не обещаю, море нынче капризное.

Нерон поднялся на борт. Прошел по палубе, лавируя между тюками с шерстью, на корму, остановился у фонаря.

Матросы убрали сходни, отвязали канаты, подняли парус. Корабль медленно, почти бесшумно отвалил от причала.

— Ты сожалеешь? — спросила Ливия.

Он обернулся. Ливия поднялась на палубу, на ней простой шерстяной плащ, волосы убраны под платок. Без украшений, без косметики. Какая же она красавица!

— О чем? — отозвался он.

— О Сицилии, о Сексте, о том, что мы снова бежим.

— Нет, — сказал он. — Я сожалею только о том, что пришлось перед ним унижаться. Что я принял его милостыню, позволил ему говорить со мной как с просителем.

— Это было необходимо.

— Я знаю, — он помолчал. — Марк Антоний — настоящий римлянин. Он консул, у него легионы, он меня оценит.

Ливия ничего не ответила. Она стояла рядом и смотрела, как берег Сицилии тает в поднимающемся утреннем тумане. Ее лицо было спокойно.

Когда-нибудь, она не знала когда, но знала, что это точно будет, она вернет все. Вернет власть, богатство, силу, не обязательно для себя или для мужа, но для рода. Скорее всего, для сына.

— Госпожа?

Кормилица высунулась из трюма, кутаясь в плащ.

— Мальчик плачет, хочет тебя.

Ливия кивнула и спустилась вниз.

В каюте было абсолютно темно, окон нет, а огонь зажигать запрещено — в помещении с деревянными стенами, которое качает, даже маленький огонек смертельно опасен. Тиберий пищал, она протянула руки, сориентировалась, села рядом, взяла его на руки.

— Тихо, — сказала она. — Мы снова в пути, привыкай.

Он прижался к ней и затих. Она гладила его по голове, ее рука была спокойной и твердой.

* * *

Переход через Ионическое море занял четыре дня, "Аретуса" оказалась крепким судном, а Филон — умелым навклером, путь прошел без приключений. Патры встретили беглецов солнцем, пылью и равнодушием портового города, привыкшего к чужим лицам. Здесь не было ничьих войск, только торговая суета, крики грузчиков и запах овечьей шерсти в порту.

Марк Антоний, по слухам, находился то ли в Коринфе, то ли в Афинах, то ли уже на пути в Италию. Правдой оказалось последнее, он отбыл на переговоры с Октавианом, оставив греческие дела на своих легатов. Нерон нагнал его, Антоний принял Нерона дружески: хлопал по плечу, называл старым соратником, восхищался александрийскими подвигами, но командования не дал. Антоний был занят другим, он готовился к дележу мира, к встрече с Октавианом и Секстом, и опальная семья Клавдиев не входила в число его первоочередных забот. Он передал Нерона под попечительство спартанцев и отбыл в Италию.

Они поселились в Лаконии. Спарта времен упадка была уже не той, что при Агисе и Алкивиаде. Ликурговы законы больше не действуют, храмы облупленные, остались только сказки о былой славе, а так обычный греческий город. Спартанцы приняли римских изгнанников с почтением, но без теплоты, дали дом с видом на Тайгет, пенсию и покой, который Нерон ненавидел.

Они жили за городом, в усадьбе у подножия гор. Однажды ночью, когда Нерон был в отъезде, на холмах вспыхнул пожар. Огонь пошел вниз быстро, как зверь, сорвавшийся с цепи. Ливия проснулась от запаха гари и крика кормилицы, стена пламени подступала к усадьбе, лизала оливковую рощу, пожирала кустарник. Ветер гнал огонь прямо на дом.

Она схватила Тиберия, он кричал, не понимая, и побежала к реке. В одном месте пришлось продираться сквозь горящий кустарник, она прожгла тунику, опалила волосы, обожгла ухо и шею с левой стороны. Но в целом все обошлось.

А следующим летом все изменилось. Октавиан, Антоний и Секст подписали в Мизене мирный договор. Все сенаторы-беглецы, за исключением убийц Цезаря, получили амнистию и право вернуться, жить в Риме открыто, не оглядываясь через плечо, владеть имуществом, ходить на форум, заседать в сенате.

2 года

Они вернулись в Рим осенью. Город был все тот же, но мир изменился. Республика, за которую умерли сотни сенаторов, включая отца Ливии, этой республики больше не было. Был Октавиан-победитель, двадцатитрехлетний, тщедушный и болезненный, уменьшенная и ухудшенная копия великого Цезаря. Власть его была почти безграничной, и всякий, кто хотел выжить в новом Риме, должен был найти с ним общий язык.

Нерон попытался. Он восстановил старые связи, посещал сенат, произносил речи в поддержку диктатора, но это не работало. Он был человеком прошлого века, человеком Антония, человеком проигранной войны. Октавиан держал его на расстоянии, вежливо, корректно, без враждебности, но и без тепла. Место в сенате — пожалуйста. Фасции? Нет. Карьера Нерона закончилась окончательно и бесповоротно. Да, он хороший полководец, но Агриппа лучше и, в отличие от него, предан Октавиану полностью.

Однажды Октавиан и Ливия встретились лично. Он воспылал страстью к ее телу, она ответила благосклонно. А потом он ее полюбил. Это было несложно, великий политик (реально великий, льстецы не преувеличивают) тяготился навязанным ему браком со Скрибонией, племянницей Секста Помпея, красивой, но вздорной и сильно старше его. Ливия не льстила и не выпрашивала подачки, она говорила с ним как равная и советовала ему, как раньше советовала мужу. Не играй в царя, восстанови республику на словах, как только сможешь. Никаких больше проскрипций, силу ты уже доказал, теперь докажи великодушие тем, кто выжил. Не будь, как Антоний, будь скромен и ратуй за традиционные ценности, так ты переманишь на свою сторону половину сената. Надо что-то делать в армии, продвигай новых полководцев, если Агриппа погибнет или предаст — все кончится очень плохо.

— Намекаешь на своего мужа? — спросил Октавиан в этом месте.

— Конечно, нет, — ответила Ливия. — Мой муж хороший полководец и честный человек, ты смог бы его уговорить служить тебе, но не делай так. Все знают, что он твой враг, никто не поверит, что он способен служить врагу ради отечества, он способен, он реально честный, но никто не поверит, любой спорный приказ, отданный им, будут трактовать как предательство. А если он чего-то не сумеет, все обвинят его, будто он испортил дело нарочно. Я слышала много хороших слов про Тавра и про Сабина, продвигай их.