1920/1921: Жестокие Годы

— Уж больно сукно хорошее, качественное, да и на рынках, наши крестьяне говорят, много военной формы продают. Вы, конечно, не знаете, но после эвакуации армии Врангеля осталось, как я слышал, десяток военных складов, которые народ почти сразу разграбил, несмотря на созданные в городе группы самообороны.

Я кивнул головой, а потом спросил: — Есть возможность обменять мои вещи на гражданскую одежду?

— Насчет этого не волнуйтесь, Владимир, ваши... друзья передали еще большой дорожный кофр с вашими личными вещами. Сразу прошу меня извинить, но я его открыл, и поверьте не из пустого любопытства, а только из предосторожности. Сейчас время такое... Вдруг там найдется что-то компрометирующее, дающее намек... м-м-м... на вашу службу, — доктор посмотрел на меня, видно ожидая возражений или еще каких-то слов, но так как я промолчал, продолжил. — Там у вас вполне приличный гражданский костюм и... м-м-м.... другие кое-какие вещи.

Нетрудно было заметить, что Болотников всячески избегал слов, как "сослуживцы", "офицеры" и прочие слова, намекающие на мою службу у Врангеля. Его излишняя осторожность, в его кабинете, при закрытой двери, меня несколько нервировало, заставляло подозревать доктора в чем-то плохом.

— Да говорите, доктор, прямо. Что вы как институтка!

Доктор Болотников еще раз посмотрел на меня, поправил пенсне и, понизив голос до заговорщицкого шепота, добавил:

— У меня к вам большая просьба, Владимир Карлович, избавьтесь от малейших намеков на вашу службу. Заройте их где-нибудь в приметном месте. Сейчас, как я слышал, расстреливают и за меньшее. Память — это хорошо, но жизнь, поверьте мне, дороже. И еще... через день мне придется вас выписать. Думаю, как благородный человек, вы поймете меня правильно.

Я коротко кивнул, соглашаясь с ним, так как слова здесь были не нужны. Больница жила от щедрот местного крестьянства и редких подношений отдельных больных. Здесь каждый лишний рот — обуза, а врангелевский офицер в палате — смертный приговор для всего персонала.

Пока большевики устанавливали свою власть в крупных городах, у меня было время, но теперь, как я понимал, его осталось совсем немного. Я интуитивно чувствовал, что скоро в села потянутся продотряды, а вместе с ними и чекисты, неся с собой новую правду и быстрые расправы.

ГЛАВА 2

Доктор Болотников старался дистанцироваться от меня все дальше. Причина была на виду: рано или поздно сюда придут красные и будут задавать неудобные вопросы. Именно поэтому разбирать вещи он мне предложил не в своем кабинете, а в неотапливаемой перевязочной. Туда же он перенес солдатский мешок с моим полевым обмундированием, шинелью, сапогами, серебряными часами и двумя немецкими штурмовыми гранатами.

В помещении было холодно. Чтобы не терять тепло, я сразу принялся одеваться: намотал суконные портянки, обул сапоги, поверх больничного белья натянул шинель, с которой доктор уже успел аккуратно спороть погоны и петлицы.

Большой дорожный кофр из толстой добротной кожи стоял на табурете. Ключ от замков висел тут же, на просмоленной бечевке, привязанной к ручке. Щелканье замка и крышка откинулась. В груди вдруг шевельнулось нетерпение, острое и колючее, как декабрьский сквозняк. Кто же ты такой, прапорщик Владимир Карлович Кригер? Каким человеком был при жизни?

Первым делом взгляд зацепился на фляге с гербом, лежавшей сверху. Достал. Несколько минут разглядывал герб на фляге. Мне он ни о чем не говорил.

Под флягой лежал добротный костюм-тройка из тяжелого шевиота цвета "маренго" — глубокого, почти черного серого цвета с едва заметной искрой.

Быстро прошелся по карманам. Пусто. Под костюмом обнаружился жестяной футляр. Внутри — опасная бритва "Золинген", помазок, кожаный ремень для правки, зубной порошок и щетка. Рядом — два куска мыла, бережно завернутые в бумагу. Пахнуло чистотой, о которой в этой больнице уже и забыли в последние годы. Новенькая офицерская полевая сумка, рядом еще один сверток. Я потянул за край холщовой тряпицы и замер. Тяжелый офицерский бинокль "Цейс". Рядом с ним, в кобуре, грациозный и хищный Luger P.08, тот самый "Парабеллум". Оружие было знакомым. В прошлой жизни, после одной крупной сделки в Мексике, клиент показывал мне свою коллекцию, где был точно такой же образец 1908 года, со сложным рычажным затвором. На дне кофра нашлись две картонные коробки с патронами калибра девять миллиметров. Рядом с пистолетом лежали вещи, менее характерные для кадрового офицера: тяжелый свинцовый кастет и германский штык-нож. Я вынул лезвие из ножен, проверил пальцем заточку и убрал обратно.

На самом дне, завернутые в чистую фланель, покоились награды и плотный картон фотоснимка. Я равнодушно перебрал пальцами кресты и медали. В тюрьме быстро усваиваешь правило: если хочешь выжить — избавляйся от улик в первую очередь. Как бы историк отнесся к этим орденам, я не знал, но во мне говорил практицизм человека своего века. С пожелтевшей фотографии на меня смотрела молодая женщина с тонкими чертами лица и гладко зачесанными волосами. На обороте карандашом было выведено: "Твоя Лизхен. 1915 год". И больше ничего. Ни писем, ни записных книжек с адресами, ни единого клочка бумаги. Кригер уходил на войну, обрубив концы, или просто потерял всё в отступлении.

Я раскидал вещи на три части. Кофр с формой предназначался Болотникову. Доктор спас мне жизнь, и расчет за услуги должен быть честным. Отдельно легла кучка для тайника. На столе остался только круглый хрустальный флакон, заполненный янтарной жидкостью — духи "L'Origan" от Коти. Тяжелый, пудровый женский аромат. Очевидно, Владимир возил его с собой как подарок, который так и не дошел до адресата. Теперь духи достанутся медсестре Танечке. Остальное имущество я сложил в солдатский мешок.

В перевязочную вошел Болотников, кутаясь в поношенный овчинный тулуп.

— Сергей Васильевич, — я придвинул к нему кожаный кофр. — Вещь крепкая, заграничная. Внутри сукно. Мне в дорогу это брать нельзя. Возьмите в знак благодарности. Сменяете у мужиков на муку или в городе на медикаменты.

Доктор оторопело посмотрел сначала на меня, потом на кофр, потом снова перевел взгляд на меня.

— Зачем? Я выполнял свой долг, Владимир Карлович...

— Хватит разговоров. Берите, — я резко перебил его, затем всунул кофр ему в руки. — Вещи, сами говорили, добротные. На медикаменты сменяете или на продукты.

— Это все я хочу закопать в надежном месте, — я показал на кучку отложенных вещей. — Надеюсь у вас найдется такое?

— Найдется. В сарае.

Декабрьский ветер срывался на свист, просачиваясь сквозь щели гнилых досок старого больничного сарая. Внутри пахло прелым сеном, мышиным пометом и той особенной, пронизывающей до костей, сыростью, которая бывает в Крыму зимой. Доктор Болотников одной рукой держал огарок свечи, а второй прикрывал от сквозняка. Огонек дрожал, бросая на стены уродливые, пляшущие тени. Я, с трудом, копал яму. Силы как-то быстро кончились и теперь меня поддерживала только моя врожденная упертость. Закончив, выпрямился. Руки, самым натуральным образом, дрожали. Прислонив лопату к стене сарая, взял жестяную коробку из-под леденцов "Эйнем", затем открыл крышку. Внутри плотно лежали погоны прапорщика, фляга с гербом и награды. На самом дне лежала фотография девушки. В свете огарка тускло блеснула эмаль на Георгиевском кресте. Закрыв крышку, завернул коробку в кусок мешковины и только после этого положил ее в ямку. Снова взялся за лопату. Забросав землей, я ее разровнял, после чего бросил сверху кусок ржавой железяки, невесть как оказавшейся в сарае. Выпрямившись, перекрестился. Ведь я не просто зарыл жестянку с орденами, я только что похоронил прапорщика Кригера.

— Владимир Карлович, голубчик... — прошептал доктор, оглядываясь на дверь, закрытую лишь ржавый крючок. — Идемте, мало ли кто увидит...

Я ничего говорить не стал, взяв лопату, направился к двери. В этот момент услышал тихое бормотание Болотникова:

— Безумие... какое безумие. Мир сошел с ума. Одни доблесть и честь зарывают в грязь, а другие грязь возводят на пьедестал...

Мы вышли из сарая. Снаружи было темно, хоть глаз выколи. Грязь чавкала под сапогами. Болотников шел, ссутулившись.

Ближе к ночи, из ближайшего села, неожиданно приехала телега с двумя "больными". Михаил, которому было любопытно, сразу побежал узнать, кого это привезли на ночь глядя, а я остался лежать на кровати. Мой солдатский мешок Болотников забрал, как он выразился, от греха подальше, на хранение в свой кабинет, а то бы я занялся "Люгером", которому требовалась чистка. Мысли лениво перескакивали с одного на другое. Свое физическое состояние я оценил, как паршивое: если простое закапывание жестянки в сарае забрало почти все мои силы, то далеко я не уйду. Доктор прав, мне действительно нужно отлежаться хотя бы сутки, а лучше двое. Только я пришел к такому выводу, как в палату чуть ли не влетел взволнованный Медников. Я бросил на него короткий вопросительный взгляд.

— Там привезли двух сельчан, — сообщил он, тяжело садясь на соседнюю голую койку, с которой на дезинфекцию сняли даже матрас. — Так они "коммунары"!

"Коммунары? — я мысленно усмехнулся. — Погодите. Это же, вроде, члены Парижской коммуны... Французская революция, баррикады, девятнадцатый век... Или здешние крестьяне тоже так себя называют?".

— Ну, коммунары. И что? — равнодушно отозвался я.

— Как что?! — возмутился студент, округлив глаза. — Сначала коммунары, а следом за ними придут чекисты. Отсюда надо уходить, Владимир Карлович! И как можно скорее!

— А как они здесь оказались, эти самые коммунары? — поинтересовался я.

Как оказалось, два молодых парня из бедных семей, вернувшись из города, принесли с собой пару книжечек о всеобщем равенстве и братстве, после чего провозгласив себя коммунарами, решили устроить революцию в отдельно взятом селе. Односельчане не приняли их лозунги и довольно крепко побили, после чего они оказались в больнице доктора Болотникова. На меня этот рассказ не произвел впечатления. Студент какое-то время что-то бурчал себе под нос, но со временем остыл и успокоился. Чуть позже мы сходили за ужином — тарелкой жидкой каши. Я приправил ее небольшим кусочком соленого сала и двумя тоненькими ломтиками хлеба, полученным от студента, который, время от времени, делился со мной продуктами.

Следующий день был похож на все предыдущие, за одним исключением: завтра, когда рассветет, я должен буду покинуть здание больницы. Утром я порадовал подарком Танечку. Было приятно смотреть на счастливое личико простодушной девушки. Днем пришел доктор, который, с особым тщанием, осмотрел меня, после чего сказал, что я полностью здоров, но при этом сильно истощен. Горестно усмехнувшись, он посоветовал мне усиленное питание. Ближе к обеду приехал отец Михаила. Он не заходил в палату, встречаясь с сыном в кабинете Болотникова, где передавал привезенные продукты. Я не обижался на парня, когда по ночам слышал сквозь сон его торопливое чавканье под одеялом. В свои девятнадцать лет Миша оставался большим, не успевшим повзрослеть ребенком. Только на этот раз в палату студент не вошел бодрым шагом, прижимая к груди сверток, а медленно вошел, держась за бок и с перекошенным от боли лицом.

— Владимир Карлович... Они... Они все забрали! — выдохнул он, прислонясь спиной к стене.

— Кто? — я даже не обернулся, рассматривая изморозь на окне.

— Эти! Коммунары! Сказали, что я "буржуй" и все свое уже наперед сожрал. Из рук вырвали...

Миша смотрел на меня с немой, детской надеждой, искренне считая, что суровый офицер обязан немедленно ринуться в бой и восстановить справедливость. Тут он крупно ошибся. Я лишь равнодушно пожал плечами.

— Миша, ты до сих пор не понял, в каком мире живешь? Правило простое: или ты рвешь чужие глотки, или порвут твою. Ты это прямо сейчас должен решить.

Он даже не стал вдумываться в мои слова. Парень просто по-детски обиделся, замкнулся в себе и уставился в пол. Типичный интеллигентный мальчик из хорошей семьи, который привык, что за него всегда заступится кто-то сильный — папа, гимназическое начальство, закон.

"Сколько раз тебе еще разобьют нос, прежде чем ты научишься махать кулаками, Мишка?" — с этой мыслью я снова поглубже зарылся в шинель, рассчитывая подремать до обеда, но мне это не дал сделать пронзительный, испуганный крик Танечки. Откинув шинель, которой укрывался, я резко вскочил с кровати. Михаил, сидя на своей кровати, смотрел на меня, полными страха, глазами. Быстро надев сапоги, я вышел из палаты и сразу услышал: — Мы ноне власть! Мы — коммунары!

В коридоре, у соседней палаты, стояли эти самые "коммунары". Вид у них был скособоченный, да и рожи отливали синяками, но даже при этом они нагло ухмылялись. Они чувствовали свою силу. В двух шагах от них стоял растерянный доктор Болотников, прикрывая собой заплаканную Танечку. Я решительно направился к ним.

— В чем дело, Сергей Васильевич? — спросил я доктора, игнорируя сельских активистов.

Вот только ответил не он, а девушка, глотая слезы: — Они... отобрали ваш подарок, Владимир Карлович. Бают... все общее.... И похабные слова говорят.

Скорее всего, добрая душа, Танечка, похвасталась перед молодыми парнями духами, который я ей подарил. Коммунары, тут же реквизировали у нее флакон, заявив, что теперь все общее. Не видя отпора от персонала больницы, они прямо светились от вседозволенности.

— Отдайте, девушке, флакон, — тихо, но веско, сказал я, одновременно подходя к ним.

Парни сразу насторожились. Непонятный больной, одетый в гражданское. Да и крепкий, видно, мужик. Вот только понравилась им власть. Нравилось, что их боятся.

— Ты хто?

Мне не хотелось подводить Болотникова, но и оставить ситуацию в таком положении было нельзя. Решать проблему надо было прямо сейчас. Быстро определил кто у них заводила. Это был худощавый, с острыми чертами лица и хитрым прищуром, парень. Он быстро ощупал меня глазами, но видно решил, что я не представляю для них опасности и осклабился. Второй представитель передового крестьянства был помощнее и покрупнее своего собрата, да и черты лица у него были каменным топором тесаны. Здоровяк, с фингалом под левым глазом и сбитыми кулаками, стоял прямо передо мной.

Я не был мастером рукопашного боя, но кое-что знал.

Отвечать не стал, а сразу ударил. Здоровяк не успел даже моргнуть, как мой кулак, в который я вложил весь вес своего истощенного тела, врезался в его и без того отбитые ребра. Раздался сухой хруст. Детина охнул, его лицо мгновенно посинело, он сложился пополам, а затем зазывая, завалился набок. В следующее мгновение, сложив пальцы "клювом", нанес второму коммунару короткий, тычковый удар в кадык, предельно осторожно. Его лицо резко покраснело, а глаза выкатились из орбит. Роняя флакон, пролетарий от сохи схватился за горло, всасывая воздух с присвистом, похожим на звук дырявой гармони, но я был настороже и успел его подхватить. Вернул флакон девушке, которая, как завороженная, смотрела на меня, не отводя глаз. Доктор, так же, как и Танечка, только с искаженным от страха лицом, смотрел на меня.