Бал Белых Лилий

Она не находит больше слов. Приставляет скальпель к запястью, чуть медлит и отчаянно, со всей силы, режет.

И почти сразу ощущает его руку на своей талии, он держит, не давая пошатнуться. Второй рукой обхватывает раненое запястье и, встав на одно колено, подносит его к губам.

Кровь хлещет из раны, излишне глубокой, перерезала все-таки сосуд. Сделав глоток, он деловито проходится по ране языком, изучая серьезность повреждений. Леся стонет, полуприкрыв глаза, не выдерживая разливающегося по венам жара вампирского сладострастья. Он встает и целует ее в губы, чтоб хоть немного утолить вызванный им голод.

На его губах вкус ее крови, вкус ее жизни. Но она отчаянно приникает к ним. Если б можно было уйти вот так, в поцелуе... Но он отрывается от нее, чтоб произнести долгожданное:

— Бал Белых Лилий открыт!

Аккорд. Как удар. Гаснет свет. Еще один аккорд. И лучи света направлены уже на перила балкона, охватывающего по периметру весь этот зал. И в свете лучей на тонких ажурных перилах замерли двадцать... или тридцать... вампиров. Все как один — в сером с сиреневым. Словно он вдруг размножился, превратившись в двадцать с лишним собственных копий, чтоб достаться каждой, чтоб всем хватило... Ну, пусть не каждой, но шанс будет у многих. И, судя по восторженному девичьему вздоху, на то, что вампиров будет так много, никто даже и не рассчитывал.

Следующий аккорд. И софиты освещают уже вампирш. Они появились внизу, под балконом, столь же широким кругом охватывая зал. Со всех сторон! Везде! В сиреневых платьях, украшенных белым кружевом, они остаются неподвижными мучительно долгий миг, а потом взмывают в воздух, чтобы начать прекраснейший танец...

Но всего этого Распорядитель Бала уже не видит, размытой тенью летя за кулисы. Олеся все же не выдержала, упала в обморок с первыми аккордами вампирской вильерры. Но, по счастью, во тьме кроме него этого никто не заметил.

В медкабинете азартно режутся в карты. И почтеннейший доктор Антонов, хирург высшей категории и почетный член чего-то там, дежурящий на Балу вот уже десятый год подряд. И его куда более молодой ассистент, допущенный до участия в мероприятии всего второй раз в жизни. И даже неизвестно как сюда затесавшийся завхоз, один из старожилов Белого Бала, умудрившийся создать иллюзию комфорта еще шестнадцать лет назад в недостроенном здании.

— Так, свернулись, — командует вампир, влетая в небольшое помещение и бережно укладывая свою ношу на мягкое медицинское кресло. На ощупь находит ногой педаль, опускает спинку максимально низко, почти горизонтально. — Надо зашить ей руку, порез глубокий, много крови теряет.

Врачи поднимаются моментально, работа привычная, ожидаемая. Хотя здесь, на Балу, чего не бывает. Был год, и аппендицит вырезать доводилось, и это еще цветочки. Детишки же сюда едут, невзирая на самочувствие, раз в жизни такой шанс выпадает, и то не всем. Как пропустишь, будь ты хоть при смерти?.. Медкабинет не пустовал.

— Гриша, поди проверь, чтоб с пола все вытерли, мы сюда от сцены прямо кровавый путь прочертили, — продолжает распоряжаться Великий.

— Да все уж вытерто, не сомневайтесь, — ответ выходит немного ворчливым, завхоз понимает, что его просто выгоняют из помещения, но выходит без промедления.

— Анестезия нужна?

— Нет, я постою, — вампир легонько массирует деве виски, одновременно отключая ей чувствительность левой руки и вытягивая из беспамятства. Так, легкое забытье... организму нужен отдых.

Врачи склоняются над ее запястьем. Левый подлокотник кресла сделан в виде подвижного маленького столика специально для таких процедур. Правда однажды девочка оказалась левшой. Но и с этим разобрались, хотя пациентке было не так комфортно, как хотелось бы.

Сейчас все стандартно. Антонов накладывает аккуратные ровные стежки, его ассистент споро меняет набухающие от крови тампоны.

— Так что там у вас случилось, отчего такая задержка? — не отвлекаясь от процесса, интересуется доктор на правах давнего-давнего знакомого.

— Ну-у, Жень, — улыбается вампир. — Тебе официальную версию или так?

— Можно начать с официальной.

— Я потерял голову от любви, — высокопарно и мечтательно сообщает вампир.

— Тю-ю, — непочтительно тянет доктор. — Вы тут все ежегодно головы теряете. Работа у вас такая. Только Бал из-за этого никто не задерживает. Не, не убедительная версия, слабенькая.

— Циник ты, Женька, — беззлобно усмехается вампир. — А детям даже понравилось.

— Так на то они и дети, — пожимает плечами доктор. — А реально-то что?

— Реально?.. — вампир скользит взглядом по бледному лицу юной девы. Такая белая кожа, просто снежная... и короткие рыжие завитки, выбивающиеся из высокой прически... — А реально совсем неромантические технические неполадки. Пришлось тянуть время, дабы не ударить в грязь лицом.

Доктор понимающе кивает, делает последний стежок, обрезает нить.

— А скажите, Великий, — его ассистент в этой компании слишком недавно, и для него вампир еще Вампир, а то и ВАМПИР. — А вот если по-настоящему... на самом деле... вампир может влюбиться в человека?

Распорядитель Бала чуть улыбается. Вздыхает:

— Сашка-Сашка... Ты хоть примерно представляешь, сколько мне лет? Как давно я живу, на сколько я тебя старше? — вампир чуть качает головой. Он не ждет ответа. Он лишь ждет, чтоб мальчик осознал. — Если отбросить в сторону вопросы крови — все же жажду мы обуздали, — он кивает на лоток с окровавленными ватными тампонами, на кровь, все еще сочащуюся из руки девочки, на которую доктор накладывает тугую повязку. И, внешне полностью равнодушный к этой крови, продолжает. — Да и жажда к любви отношение имеет сомнительное... Остаются лишь взаимоотношения между очень старыми и очень юными. Это даже не "родители и дети", это скорее "дедушки и внуки". И мы, конечно, любим вас, любуемся вами, гордясь успехами и переживая за неудачи, и даже порой выбираем кого-то... особенно близкого. Приближаем, лелеем, балуем, одаривая чем возможно, и даже чем не стоило бы. Но это не любовь мужчины и женщины, как пишут в наивных книжках. Это любовь родителя к ребенку, дедушки — к ненаглядной внучке. А иного попросту не дано. Слишком велика между нами пропасть.

Помолчали.

— А у вас есть внуки, Великий? — решился на вопрос Александр. И тут же смутился собственной смелости. С вампирами не принято говорить о личном.

— Нет, — спокойно ответил вампир. — Не сложилось. Мои дочери так и не вышли замуж.

— Ну, так значит, все еще впереди? — бодро заметил Антонов, заканчивая работу и поднимаясь со стула.

— Едва ли... — вампир помолчал. Развернулся к окну, взглянул в сереющий горизонт. — Все мои девочки погибли. Как и жена, — продолжил он, когда люди уже не ждали ответа. — Это было давно, но это было, и я это помню, — вновь помолчал, прислушиваясь к шуму ветра. — И если за сотни лет, — он вновь развернулся к людям, — я не нашел себе другой возлюбленной среди женщин моего народа, неужели вы полагаете, что я найду ее среди людей? — он улыбнулся немного горько, взглянул на девочку, бездыханно лежащую в кресле. — Но вот глаза моих детей в отсветах человеческих глаз я порою вижу... Саш, ты помой уже инструменты и мусор выкини. Олеся крови боится, не стоит ее лишний раз тревожить, — распоряжается вампир уже совсем другим тоном, закрывая личную тему.

— Да, конечно, простите, — Александр, замерший на время разговора с вампиром, словно очнувшись, бросается выполнять свои обязанности.

А Распорядитель Бала сосредотачивает свое внимание на девочке. Любуется, как вздрагивают подкрашенные коричневой тушью ресницы, как она глубоко вздыхает, пытаясь чуть развернуться, и открывает глаза.

Недоуменно оглядывает помещение: белый потолок, стерильно-белые стены, какие-то шкафчики с медицинским оборудованием. Руку... перевязали. Зачем? Чтоб кровь не выливалась впустую, должно быть, пока все не подготовят...

— С возвращением, моя хорошая.

Она резко оборачивается на голос. Вампир сидит совсем рядом, на самом обычном стуле, а ее уже положили, видимо, так... как им будет удобнее. Мягкое анатомическое кресло с практически полностью откинутой назад спинкой было удобно и ей, вот только лежа перед ним, она чувствовала себя такой... беспомощной.

— Уже... все? — имея в виду свою подошедшую к концу жизнь, шепчет она.

— Да, моя славная. Все закончилось, — его глаза так близко, такие внимательные, ласковые. Зеленые. Словно трава. А ей бы хотелось пройти... по траве... просто еще раз пройти...

— Скажите... а Вам... неужели... совсем не жаль? Вот я живая, чувствующая, думающая, я есть. А умру — и меня ведь нигде не будет, совсем, только тело... Просто миг — и исчезну...

— Конечно жаль, Олесенька. Всегда жаль. Смерть — это всегда боль, всегда утрата. Но люди живут значительно меньше вампиров, тут уж ничего не поделать, — он не очень понял, к чему был вопрос. — Давай приподнимем тебе немножко спинку, так будет удобнее.

Педаль под ногой нашлась легко, и спинка плавно поехала вверх. Но чем выше поднималась спинка ее кресла, тем больше ужаса заползало в ее приближающиеся к его лицу глаза.

Он склоняется над ней — недоуменно, встревоженно:

— Что?..

А она пытается отпрянуть, вжаться в спинку, зажмуриться:

— Нет! Нет, нет, пожалуйста, пожалуйста, нет! — и слезы градом катятся по щекам, она уже не слышит его, не понимает, она уловила только его стремительное приближение. И сломалась. Неистовая жажда жизни победила все внушаемые с детства моральные законы. Она не может этого сделать! Не может, нет! — Я не хочу! — рыдает она. — Я не могу, я не хочу, пожалуйста, не надо!

— Олеся! — он крепко берет ее за плечи. — Олеся, посмотри на меня! Олеся! — ему удается поймать ее взгляд. Поймать, зафиксировать, приказать, — успокойся!

Он держит ее. Руками, взглядом, волей. Изгоняя страх, возвращая раздавленный паникой разум. И что-то проясняется в глазах. Она вновь осознает себя, его. И тут же ощущает жгучий стыд. Не смогла! Смалодушничала!

— Простите, — еле слышно выдавливает она. — Я только немного боюсь, совсем чуть-чуть, я...

— Чего ты боишься, маленькая?

Ей стыдно. Она ведь обещала. Она должна!

— На ушко шепни, хорошо? А я никому не скажу. Будем знать только мы, ты и я. А я всегда тебя пойму, от всего спасу. Я просто должен знать, от чего, — убеждает он ее, говоря все тише, интимней, склоняясь к самому ее уху. Выдыхает почти беззвучно, — скажи, маленькая.

— Не убивайте меня...

— Что??? — он изумленно выпрямляется.

— Простите, — она понимает его изумление по-своему. — Я знаю, что это честь, и мой долг... Но так хочется жить! — она вновь срывается в истерику, ведь он — изумленный, ошарашенный — уже ее не держит.

— Не буду, — вновь склонившись над ней, он шепчет единственное, что она может сейчас услышать. Она замирает, боясь ослышаться. — Я не буду, Леся, — повторяет он. — Не буду тебя убивать.

— П-равда?

— Правда. Я этого не хочу. И не буду. И не должен.

— Но как же... Жертва?

— Ты ее уже принесла. На сцене. Я же сказал: три капельки крови. Все. Ритуал завершен, жертва принята, Бал открыт, а мы с тобой совершенно свободны.

— Но.. но ведь... — она не готова в такое поверить. — Но нам сказали, что надо отдать жизнь, что без этого Бал не начнется, что все вампиры должны попробовать моей крови... крови Первой Избранницы. И скольким из них эта кровь понравится, столько их и появится на Балу.

— И кто же это сказал? — он недоуменно хмурится, выслушивая этот поток безумных откровений.

— Наша... руководительница, она...

— С ней пообщаюсь отдельно. Потом, — вот уж точно не забудет, но сначала главное. — Иди ко мне, моя хорошая, — он поднимает ее с ее кресла, усаживает к себе на колени, обнимает. — Все это бред, Лесенька. Никогда такого не было и не будет. Все вампиры давно танцуют на Балу. Вот сколько их заранее приехало, столько и танцует. Они же тоже к этому Балу готовятся, у них свой танец, свой выход — красивый, торжественный. А все избранницы нашего Бала, и Первые Избранницы, и обычные — все, сколько их было за эти семнадцать лет — живы и здоровы. Большинство замужем, растит детей. Это же праздник, маленькая. Просто красивый праздник для самых лучших выпускников, тех, кому суждено стать украшением Страны Людей, кто своей жизнью эту страну непременно прославит — жизнью, не смертью. Ну, — он поцеловал ее в лобик, — ты кому больше веришь: вампиру, основавшему этот Бал, или своей недалекой руководительнице, ни разу здесь не бывавшей?

— Вам, — смущенно шепчет она, зарываясь носом в ворот его пиджака.

— И не будешь больше плакать?

Она лишь машет головой.

— И бояться меня больше не будешь?

— Простите...

— И извиняться перестанешь?

Она лишь обнимает его — крепко, порывисто. И глубоко, чуть прерывисто вздыхает, словно пробует, как это — просто дышать.

А он тихонько укачивает ее, гладя по головке, и все пытается сообразить: где он ошибся? Он придумал красивый праздник, он подарил детям чудо — волшебную ночь, о которой прежним выпускникам и мечтать-то было немыслимо. Ритуал? Тема крови? Но это основа идеологии, без нее никак. На теме долга перед вампирами построена вся мораль этого общества, он лишь красиво обыграл мотивы. Человек демонстрирует готовность отдать, вампир — нежелание брать. Вампиры создали Страну Людей не желая брать человеческие жизни. Подарили им жизни. Просто так, словно букет белых лилий.

И смертей на его Балах не было. Не то, что преднамеренных, даже случайных. С обострением астмы в больницу увозили, и с обострением язвы — тоже. Волнение, чего не бывает. Но и тех — вылечивали. Да он же лично в больнице и навещал.

Так откуда вылезла эта гниль? Отчего поползли такие слухи? Отдать ребенка пятидесяти вампирам, чтоб, если тем понравится, они и дальше пошли дегустировать... И каков моральный облик тех вампиров, по мысли авторов замысла? И ведь в это верят, это считают нормальным, естественным... Мы учим: вампиры подарили вам жизнь. А в ответ получаем: так значит, люди должны самоубиться вам на радость. Вот только в роли жертвы авторы этих идей предпочитают видеть не себя, а соседа. А самому пролить умиленные слезы: "какой же он молодец"...

Ну, на "руководительницу" он, допустим, подаст в суд. Мелкий, районный, ее родного города. Имидж Бала надо спасать, эта сказка должна быть прекрасной, а не ужасной. Вот и осудим. За клевету и оскорбление чести и достоинства вампира. С широким освещением в центральной прессе, с интервью Избранников и Избранниц. Да хоть с его интервью... И наказание потом — показательно ничтожное: неделя общественно-полезных работ. Пусть скамейки в парках красит или что там...

А вот девочка... И он, дурак, ее еще столько времени мучал! Надо было прерваться, к дракосу, утащить за кулисы, вытрясти... Обыграли бы потом как-нибудь, вывернуться всегда можно. Нет, предпочел не ломать красоту и логику Бала...

— Налить вашей деве успокоительного? — подал голос доктор. — Или вы сами?

Если увиденное и удивило Антонова, то не сильно. Светлейшего Распорядителя Бала он еще куратором собственного института помнил. И за свою немаленькую для человека жизнь, часть которой прошла рядом с вампирами, повидать и услышать тоже довелось немало. Порой слухи оказывались чудовищней правды, порой правда — чудовищней слухов. На то и жизнь.