Бал Белых Лилий

Бал белых лилий.

Костюм сидел идеально. Светло серый, с иголочки, пиджак, пошитый лишь вчера к сему торжественному случаю, в совершенстве облегал фигуру, подчеркивая все достоинства, и не скрывая недостатков — просто за отсутствием недостатков. Нежная бледность дорогой материи выгодно подчеркивала яркую сочность сиреневой сорочки, излучавшей, казалось, не только цвет, но и аромат цветущей по весне сирени. Сорочка тоже была новой, хотя точно такую же он покупал год назад. И выкинул, как выкинет и эту, и прямо вместе с костюмом, и видимо, уже завтра.

Костюм ему не шел. Не сочетался с настроением, аурой, внешностью. Не его цветовая гамма. Не его. Но традиции предписывали, им же созданные традиции и предписывали, и надо бы эти традиции переписать, пока они совсем не закостенели, но всех остальных все устраивало, всем нравилось, все привыкли. Ну а он... просто образ.

Он в некотором раздражении щелкнул пальцами по короткой цепочке белого золота, соединявшей бриллиантовые зажимы на острых краях сиреневого воротничка, и отвернулся от зеркала.

— Светлейший куратор, все практически готово. Мы можем начинать? — вопрос прозвучал с почтением, но без подобострастия. За семнадцать лет существования праздника в его организационном комитете остались лишь люди, умевшие работать с вампирами.

— За куратора сказать не могу, а как Распорядитель Бала, — вампир улыбнулся, — готов дать команду к его началу.

— Конечно, светлейший Распорядитель, — немолодой мужчина открыто улыбнулся в ответ. Да, этот бал не предполагал озвучивания не только должностей, но и даже имен участвующих в нем вампиров. Но это там, в зале, а они за кулисами, и здесь все и всех давно прекрасно знают. — Включаем Часы?

— Да, Максим, начинаем.

Он неспешно проходит за сцену, прислушиваясь к гулу людских голосов, доносящемуся из огромного зала. Нетерпение, волнение, ожидание. Миг до чуда. Миг до безграничного счастья. Легкая фоновая музыка замолкает, а с ней смолкают и голоса. И в оглушительной тишине начинают свой перепев Часы.

Небольшое мелодичное вступление, и наконец, сыплются удары. И многоголосая толпа с замиранием сердца считает их хором:

— Один, два, три...

Он стоит на сцене, скрытый от них легчайшим белым полотнищем, но прекрасно видя и слыша всех. И, невольно заражаясь их страстным нетерпением, тоже начинает считать:

— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать...

Эти часы не отсчитывают время суток. Они отсчитывают годы жизни. Восемнадцать ударов. Восемнадцать лет. Ровно столько сейчас им всем, собравшимся в огромном, построенном специально для этого бала, здании на окраине столицы. Вчерашние школьники, лучшие из лучших из всех городов и весей. Ровно тысяча — юных, нетерпеливых, восторженных. Ожидающих величайшего события своей жизни — встречи с вампиром. А если очень-приочень повезет, то и не только встречи.

— Восемнадцать!!!

Зал взрывается бурными овациями. Он неподвижно стоит, улыбаясь и ожидая свой выход. Еще не сейчас. Для начала — вальс. И где-то на хорах дирижер взмахивает палочкой, и два десятка юных пар — девы в снежно-белых вечерних платьях с широким декольте, и юноши в кристально-белых костюмах — уверенно занимают центр паркета. Им тоже по восемнадцать, они тоже выпускники, и от прочих их отличает лишь то, что танцевать — в различных коллективах страны — они учились с детства, а не только две последние недели перед балом.

Все должно быть красиво, особенно начало. Это бал-фантазия, бал-мечта. Бал Белых Лилий. Подарок юным, вступающим во взрослую жизнь. Еще иллюзия серьезных отношений. Но уже намек на них. Возможность встретится с идеалом. Возможность осознать цену, которую может стоить встреча с мечтой. И гарантированно вернуться домой. И тысяча подписанных накануне контрактов на жизнь к утру превратятся просто в исписанную бумагу. Контракты Бала Белых Лилий имеют срок действия всего одну ночь, но даже в нее исполнению не подлежат. Туда, где царят лилии, с розами не приходят.

За выполнением данного условия следили крайне жестко, и даже смерть в результате несчастного случая грозила допустившему ее аннулированием разрешения пересекать Бездну. Но популярность бала росла год от года. Причем не только среди людей, но и среди вампиров. И сейчас, скрытые от публики тончайшими занавесями, в декоративных арках по периметру зала, за Белым Вальсом наблюдали более пятидесяти представителей древнейшего народа.

Им запрещено сегодня брать. Они могут только дарить. Взгляды, улыбки, танцы. И даже звание Избранника или Избранницы. И первые уроки страсти на мягких перинах уютных комнат второго этажа, и укус, которым наутро счастливец или счастливица смогут гордиться, хвастаясь среди друзей. Еще не любовь, но игра в нее. Еще не отношения — но прикосновение к этому таинству. Только удовольствия. Только исполнение самых заветных мечтаний.

Нельзя забрать жизнь. И контракт продлить тоже нельзя. И даже заключить новый — ни с одним из участников в течение месяца после бала. Ну а все, что случится через месяц, к балу ведь уже не относится. Такова жизнь.

Пары кружились. Белые, словно лилии, прекрасные, словно лилии. Юные, только входящие во взрослую жизнь, начинающие ее сегодня с чистого листа, с первого шага, с первого вальсового па. И такие же юные, чистые, прекрасные, замершие от предвкушения или притопывающие от нетерпения, исключительно в белом, как и танцоры, участники Бала восторженно ждали чуда.

А он выбирал. Его выход следующий, и ему будет нужна партнерша. Приглянулась одна — высокая, статная, с волосами золотыми, будто солнышко. Горделивый разворот ее плеч, красиво откинутая голова на длинной изящной шее. И бесконечная плавность движений. Музыка словно текла сквозь нее, пела в ее душе, дрожала каждым натянутым нервом. Дева наслаждалась танцем, отдавалась танцу. В ней не было нетерпения, предвкушения, лишь кружение в вихре музыки и света.

"Подойдет", мысленно отметил он. Он всегда выбирал среди танцоров. Им привычна сцена, привычно внимание толпы. Да и танцевать они гарантированно умеют. А его партнерша должна быть лучшей. Зримо лучшей. Чтоб даже вопроса не возникало — а почему, собственно, она.

Вальс окончен, и девы приседают в реверансе. Хлопают слабо, настолько велико нетерпение. Народ ждал — и ждет — не вальса. Все ждут его.

Уверенной рукой отдернув тонкую ткань, Распорядитель Бала предстает перед восторженной публикой. Раскручивая и выпуская свою ауру, позволяя ей ударить по толпе, позволяя им ощутить, впервые в жизни почувствовать, что это такое — настоящий Древний вампир.

Вздох восторга, переходящий во всхлип. Две тысячи горящих глаз. Те, кто оказался в последних рядах, его, конечно, не чувствуют, только видят, но ведь и образ его их самым смелым ожиданиям соответствует. Светлые волосы, собранные в традиционный "вампирский" хвост. Элегантный костюм, подчеркивающий все достоинства стройной "истинно вампирской" фигуры. Сиреневый цвет, прочно вошедший в человеческое сознание как "вампирский". И пусть лично ему не идет. Лично его за костюмом вообще не видно.

Он обращается с речью. Искренней, прочувствованной. Написанной им лет семнадцать назад, но написанной удачно, а потому с тех пор не менявшейся.

Он их приветствует, он им желает... И ведь действительно желает, иначе зачем ему этот ежегодный бал? Его должность позволяла ему скинуть почетное право быть Распорядителем Бала Белых Лилий на кого угодно.

Но он предпочитал сам. Быть кусочком их сбывшейся мечты. Дарить прикосновение к чуду.

Он медленно сходит со сцены в зал. Сейчас его выбор. Его танец. И две тысячи глаз — следят.

Она стоит, чуть касаясь плечом партнера, и все еще стараясь выровнять дыхание после быстрого танца. На щеках румянец, серые глаза восторженно распахнуты и неотрывно следят за каждым его шагом.

Он кажется ей совершенством. Самим совершенством. Его сила тягучей волной словно продавливает пространство, проходит сквозь них, обычных смертных, обжигая, пронзая, заволакивая разум сладостной болью. Он идет. Все ближе, с каждым шагом. И за его спиной светится лунным серебром рой мельчайших пылинок. Словно звездная пыль, или шлейф его могучей силы. Он все ближе. Она напрягает глаза, чтоб до мельчайших деталей разглядеть его лицо. Может быть... может быть, ей повезет, и он пройдет достаточно близко, и она сможет разглядеть узкие черточки его вампирских зрачков... и даже гладкость щек, никогда не знавших щетины... Хотя, нет, ведь щеки... ее надо коснуться, чтоб ощутить, а такое... и помыслить страшно, но вот глаза...

И она забывает и о зрачках, и о прочих глупостях, потому что его глаза... такие зеленые, таких не бывает просто! Глубокие, яркие, словно два изумруда, его глаза затмевают весь мир, и она не сразу осознает, что он никуда уже не идет, а просто стоит перед ней, и смотрит...

Это что? Это она так бессовестно пялилась? Что он даже остановился, чтоб укорить ее в этом? Она вспыхивает и смущенно опускает глаза, еле сдерживаясь, чтоб вообще не спрятать лицо в ладонях.

— Окажите мне честь, прекрасная дева.

Потрясенная, она поднимает взгляд. Его рука протянута к ней, он по-прежнему смотрит. На нее, только на нее, тут не ошибиться.

— Подарите мне этот танец.

Она??? Но она не лучшая, он, должно быть ошибся. Есть другие, красивее, умнее, талантливее, добрее, честнее... что там должен ценить вампир? И потом, она же... они же здесь не взаправду, они просто танцоры... Они как танцоры лучшие, но ведь на Бал выбирают не за это...

Но он ждет, и она опускает дрожащую руку на его ладонь и позволяет вывести себя на центр паркета.

Он чувствует, как она дрожит. Ощущает ее удивление, смятение, растерянность.

— Медленный вальс, — чуть слышно шепчет он ей, приглашая принять позицию.

Она послушно кладет свободную руку ему на плечо, приближается корпусом... чуть замирает в нерешительности, но пальцы его руки слегка надавливают на лопатку, приглашая продолжить движение. И она отбрасывает сомнения, плотно смыкая свои бедра с его и привычно прогибаясь в пояснице. И успокаиваясь. Шея вытянута с легким наклоном влево, голова откинута, взгляд поверх плеча партнера. Не вампира, партнера! Один незаметный жест меняет все. Позиция. То, как он встал с ней в пару, сказало ей о нем больше, чем смогли бы слова. Это будет танец, а не его имитация. А танцевать она умела.

Взмах руки дирижера, начали!

Вот за что он любил танцоров. Любая "девочка из толпы", даже зная движения, ни за что не осмелилась бы встать с ним в классическую правильную позицию. И была бы в этом танце не "распускающимся лепестком цветка", растущим с ним "из единого стебля", а просто мухой в его паутине, болтающейся рядом без смысла и цели, и сгорая от стыда, что Он (О-оо!!) так близко.

А он любил красоту. Красоту линий, символов, жестов. И единство пары было основой красивого танца, его избранницу этому научили, она умела раствориться не только в танце, но и в партнере. Предугадывать каждое его движение, следовать за ним, быть продолжением его тела.

И медленный вальс, который он давным-давно выбрал в качестве "своего" танца на этом балу, в полной мере позволял и танцорам и зрителям насладиться красотой и отточенностью тягучих движений.

Он начал с простейшего. Правый поворот. Целый круг медленного и мерного кружения пары, словно предлагающей полюбоваться собой со всех сторон. А его партнерше время прийти в себя, успокоиться и освоиться — в этой паре, в этом танце, в этом качестве. Она справлялась. Легкая улыбка на устах, красивые, длинные, выверенные шаги. Мысок, вся стопа, легкий присед. Привычная музыка, привычные движения, привычное внимание публики.

— Мне очень понравилось, как вы выступили. Это был замечательный танец, — негромко сообщает он деве.

— Вы видели? — она удивляется. Он ведь появился уже после.

— Я смотрел, — в его голосе столько тепла, что это звучит, как "я любовался". — Ты удивительно красиво танцуешь. Я был сражен, — он позволяет себе улыбнуться.

И не дает ей времени смутиться, выводит в положение променада, шассе, и вновь закрывает позицию. Левый поворот. Плетение. Он демонстрирует свою партнершу, свою избранницу. Любуется сам и позволяет любоваться всем прочим.

— А в волосах твоих солнце прячется, — он продолжает ласкать ее комплиментами. — Порой так слепит! Весь зал уже ослепило. Меня первого.

Она смущается, а он усложняет танец, вводя новые фигуры — одну за одной. Она движется безукоризненно, легко угадывая его намерения. Смущенная и польщенная его словами, но ни на секунду не теряющая нить танца — многолетняя выучка свое дает. Порой он чуть перестраховывается, посылая ей в мозг кусочки схемы — не сильно, намеком, фрагментом, и лишний раз убеждаясь, что фигуры ей знакомы, что она это знает, делала, сможет.

— Ты прекрасная партнерша, — шепчет он ей. — С тобой хочется танцевать бесконечно.

И с изумлением чувствует, как ее сердце пронзает страх.

Ее запинка была почти незаметна, он поддержал, и они выровняли движение. И легкую, многократно отрепетированную улыбку на лицо она вернула. Но страх...

Она с ужасом вспоминает, что бесконечности не будет, что этот танец — первый и последний, не просто единственный, но вообще последний в ее краткой жизни, что он кончится — и вообще уже больше ничего не будет. Потому что Распорядитель Бала выбрал ее, такого не могло случиться, потому что... она не лучшая, но он выбрал ее, и ей открывать этот Бал. А Бал Вампиров — это Бал Белых Лилий, бал бескорыстной и возвышенной жертвы, и его открывает не танец, а кровь. Этот Бал откроет лишь кровь Первой Избранницы, ее кровь. Она должна будет отдать свою кровь — всю, до последней капли. И если вампиры сочтут ее кровь достаточно чистой, а ее жертву — достаточно благородной и искренней, то они прилетят. Сойдут в этот зал, выйдут к людям. И начнется настоящий Бал, настоящее чудо, когда вампиры танцуют с людьми, как с равными, когда у каждого есть возможность коснуться руки, выйти в круг, и на всю жизнь сохранить в памяти... Но для этого она должна принести свою жертву. Ей оказана величайшая честь. И она справится... Но так хочется жить!..

Она танцевала. Свой последний в жизни танец. Самозабвенно, отчаянно, словно стремясь в этом танце прожить все, что ей уже не доведется. Он восхищался ее танцем, и с недоумением следил за бурей в ее душе, где схлестывались вихри сильнейших эмоций: решимость — и одновременно отчаянье на грани безумия; счастье и гордость — и одновременно смятение и боль.

Вальс окончен. Она приседает в последнем реверансе, благодаря его за этот танец, за его выбор, за оказанную ей честь. Она не подведет, она...

Сглатывает, не в силах побороть подступивший ужас. Умереть. Вот прямо уже сейчас.

Он смотрит в ее глаза. Задыхается от кошмара, царящего в ее душе. Что это? Откуда? Он открывает этот Бал семнадцать лет, и семнадцать лет его Избранницы бегут на сцену, не помня себя от счастья, теряя по дороге и его, и бальные туфельки, а тут...

Ей плохо, ей страшно до ужаса, она просто не сможет... Он не вправе вести ее на сцену в таком состоянии. Поклониться и выбрать другую? Но ее загрызут свои же, Бал станет ее позором, когда должен-то был — триумфом.

Фанфары. Ему кажется, у нее даже пульс замирает.

И он поднимает руку.

Музыка смолкает, тишина становится оглушительной. Он находит взглядом дирижера, и спокойно сообщает ему:

— Следующий танец. Мы продолжим.

Заминка. Смятенная пауза. Такого не было еще ни разу, Распорядитель танцует один танец. Дальше торжественная часть и вампирская вильерра. И что, скажите, играть?

Ему не важно, пусть соображают сами. Ему важна сейчас только его дева, ей страшно, ей плохо, а он не может прервать бал, увести ее отсюда, выяснить причину. Только продолжить танец, ведь в танце ей, кажется, не страшно.

— Просто потанцуй со мной, — шепчет он ей. — Ничего больше не надо, просто потанцуй.

Обжигающий взгляд серых глаз. Облегчение, гигантское. Смятение. Стыд. И вновь облегчение, почти счастье. Что ж. Он прав хотя бы в том, что не потащил ее на сцену. Сначала успокоить, выяснить причину. Но светоч, она ж молоденькая совсем, так не хочется на нее давить, разрушая мозг, взламывая защиту. Этот Бал для созидания, а не для разрушения... Но почему ж ей так плохо?

Она отчаянно вглядывается в его глаза, в эту сказочную изумрудную зелень, пытаясь отыскать там ответ: почему? Почему он объявил второй танец? Ему понравилось? Она понравилась ему настолько, что он желает продлить ее жизнь еще на один танец? Или?.. Он почувствовал, что она струсила, что она не готова, не годится на роль Добровольной Жертвы?.. Но она готова, она готова, она сможет. Долг крови — это священный долг, и ей оказана высочайшая честь оправдать возложенное доверие...

— Что не так, солнышко мое?

А она и не заметила, что они уже вновь танцуют. Снова медленный вальс, но мелодия другая, и рисунок танца другой. Он ведет, она привычно следует. С ним легко танцевать, словно чувствуешь, куда дальше...

— Поговори со мной, маленькая. Чего ты боишься?

— Я не боюсь, я счастлива, просто не ожидала. Это такая честь...

— Честь для меня, моя хорошая, — мягко остановил он поток бессмысленных слов. Этого следовало ждать, она доверяет ему только в танце. Партнеру, а не вампиру. Что ж, значит, танцуем. — Ты моя лучшая партнерша за последние лет сто. Я наслаждаюсь каждым мигом нашего танца. Раздели мое удовольствие.

— Что? — последнего она не понимает.

— Музыка. Очень красивая, ты прислушайся. Ни о чем сейчас больше не думай. Только музыка, только танец. Ты и я...

У нее получается. Забыть обо всем, раствориться, уплыть. Стать красотой этого танца, стать зримым воплощением этой мелодии. Он не задает ей больше вопросов, он лишь ведет ее в этом танце, под эту музыку, заставляя весь мир ждать. Его аура пьянит ее, зачаровывает, завораживает, изымает из пространства и времени, выводит в особый, лишь им двоим доступный мир. Мир, где они едины и неделимы, ведь его сила пронизывает ее насквозь, пропитывает ее всю, без него ее уже нет, есть только они, и они кружат, кружат...

Финальный аккорд, реверанс. И отчаянный взгляд серых глаз, который она не смогла, не сумела сдержать: "всё?!" И столько в этом...

— Мы продолжаем, — невозмутимо сообщает он. — И, если можно, что-нибудь побыстрее, мы так замерзнем.

Улыбки в зале, почти беззвучно поминает дракоса дирижер. Шелест страниц на пюпитрах. Танго. Не слишком удачно, не ее. Маловата она еще для танго, где ей взять знания об испепеляющей страсти? Но движения поставлены, отточены, четки. Возможно, издалека и для людей — сойдет.

А вампиры и так его уже разорвать готовы. По крайней мере, он знает трех, кого не остановит даже его высокая должность и личная дружба с самим Владыкой. Они злятся, не понимая причины задержки. Ну, понравилась девочка, так открой уже Бал, и танцуй с ней потом, сколько влезет! Но другим-то дай, что за частная вечеринка?

А он не мог, не мог. Он смотрел в ее глаза, и понимал, что не должен тащить ее на сцену. Что-то мешает ей, не дает, не пускает. А ему она не признается, он для нее оживший бог, перед ним — лишь отчитываться в свершениях и соответствии высоким идеалам.

— Думаешь, я избрал бы ту, которая недостойна? — может, в этом причина.

— Нет-нет, что Вы, раз Вы сочли... Я достойна, я буду достойна, Вы увидите, я справлюсь!

— Ты уже достойна, и прекрасно со всем справляешься... А знаешь, умение танцевать вампиры ценят больше, чем умение извлекать квадратный корень. Хотя последнее полезней.

Промолчала. Ну да, вопрос он не задал.

— Ты боишься остаться со мной наедине? — или все дело в этом? Она молода, неопытна, застенчива. Боится не понравиться, не справиться, не угодить?

— Наедине? — только изумление. — А р-разве?..

Не угадал, она об этом даже не думала. Ребенок совсем. Какое танго, какая страсть? Ну как можно так подбирать музыку? Им что там, с балкона, совсем не разглядеть его девы?

— Церемонии боишься?

Вот теперь угадал. Промолчала, но сглотнула нервно. И страх. Почти побежденный, он опять вернулся.

— Не справиться? Вида крови? Боли?

Она пытается сдержаться, но не выходит. Сбивается, останавливается. Он обнимает. Не как партнершу по танцу. Как перепуганного ребенка, собственного ребенка, которого надо утешить и обогреть.

— Я буду рядом, я все время буду рядом. Поддержу, подскажу, помогу. Там все очень быстро, меньше пяти минут, и то четыре — на разговоры.

Она прижимается к нему всем телом, пытаясь справиться с дрожью, а он гладит ее по спине, по волосам, по плечам. И музыка гремит — призывная, страстная. И нетерпение огромного зала давит на него, почти душит. Нетерпение, недоумение, любопытство: что происходит вообще, что? Он что, в нее влюбился? Правда?? Вот здесь и сейчас, вампир — в обычную деву? Так на самом деле бывает???

А она дрожит. Он не видит, но знает — она даже зажмурилась. Не от любви — от совсем других чувств. Чувство долга борется в ней со страхом, и он ей должен помочь победить ее детский страх.

— Скальпель острый, хорошая моя, очень-очень. Просто приставишь к запястью и резко дернешь. Без усилий, без нажима. Небольшой неглубокий разрез. Несколько капель крови, чтоб мы могли показать их залу. Свет почти сразу погаснет, и я тебя уведу.

Она судорожно кивает, делает прерывистый вздох, пытаясь собраться с силами.

— А все остальное — потом? — голос дрожит, она едва шепчет.

— Да, моя радость, остальное — потом, — мягко кивает он, не очень вникая в суть вопроса. Пусть только справится, и он ей любое "потом" организует. Как храброй девочке. За преодоление себя.

— Пять минут, моя милая. Даже попробуем покороче. Ты ж у меня танцовщица, актриса — ты сможешь. Продержись, хорошо? Можно даже заплакать, все решат, что он счастья. Это спектакль, родная, просто спектакль. Надо сыграть.

Глубокий вздох. Она берет себя в руки, отстраняется, смотрит в его глаза.

— Я справлюсь, я обещаю.

И несколько бесконечных секунд он пронзает ее взглядом в ответ. Его глаза — невозможные, зеленые, чистейшего изумрудного оттенка — глядят ей прямо в душу, такие внимательные, теплые. В них столько нежности, столько заботы, она просто не понимает, как... как он может хотеть убить ее? Неужели ему не жаль?

Танго... кончилось...

Она сглотнула, ощущая, как ее решимость достойно принять свой Высокий Долг испаряется от одного только взгляда на сцену, от звенящей тишины вокруг, от всеобщего нетерпеливого ожидания, которое она чувствовала буквально кожей. От ее Поступка зависит, сочтут ли вампиры людей достойными их внимания. А она, обласканная вниманием лучшего из всех вампиров, — недостойна.

— Прошу нас простить, — в оглушающей тишине раздается спокойный и уверенный голос Распорядителя Бала. — Моя дева настолько прекрасна, что я совершенно забыл, что тут нужно еще и танцевать.

Смешки. Где-то нервные, где-то веселые, где-то растерянные. О-оо, он действительно в нее влюбился!

— Твою руку, прекраснейшая. Наш первый танец ждет нас, — и он подает ей руку. Так, будто делает это впервые. И вновь ощущает на своей ладони ее чуть дрожащие пальцы. И горячую благодарность, взметнувшуюся в ее душе.

Он делает несколько шагов вперед, выводя свою партнершу для танца на вытянутой руке, заставляя ее сделать красивый и торжественный заход на исходную позицию — по дуге вокруг него, с изящным и стремительным поворотом в конце.

— Музыку, пожалуйста.

Дирижер понял его буквально. Скорее, просто бросил попытки угадать, как именно надо соответствовать моменту, и решил подойти к проблеме формально: может, и не прав, а не придерешься. И потому вновь грянул вальс, но не медленный, вампирский (ну, ему же "погорячее"), а быстрый, тот самый, которым начинали бал танцоры-выпускники. А первее танца сегодня не было.

Он чуть улыбается, вполне оценив шутку, и уводит свою партнершу в стремительный водоворот танца, при этом полностью повторяя рисунок "детского" выступления. Она понимает это не сразу, но в какой-то момент изумленно вскидывает на него взгляд, поворачивая голову и ломая этим чистоту линий.

— Я где-то ошибся? — он позицию выдержал, лишь лукаво скосил глаза.

— Н-нет, просто... вы запомнили!

— Наслаждайся, солнышко. И не думай о следующем шаге.

Не думать. Просто лететь, лететь, лететь. Повторяя вращение земли — одновременно вокруг своей оси и вокруг солнца. Но ее солнце сошло с небосклона и теперь уже с ней, и навеки уже с ней, а там, в центре большого круга — лишь пустота...

— Что, хорошая моя? — ее напряженный взгляд он просто не мог не заметить.

— А Вы не могли бы... могли бы... поцеловать меня перед тем, как...

Она в жизни бы не осмелилась, оставайся у нее еще эта жизнь, но у нее — только этот танец. А она, как и все, мечтала: и о любви, и о поцелуях. Не с вампиром, конечно, куда ей... Но вот не успела, и теперь если не он — то и вовсе уже никто... Да и почему бы не он, коль она — им сорванная лилия...

— Конечно, солнце мое рыжее. Обязательно.

Балансе: вправо, влево, обход партнера (а он на колене перед ней — пусть хоть в танце). Смена партнеров. Была в оригинале, они лишь расходятся и возвращаются. Танец, созданный для ансамбля, не очень годится для пары, но он танцует ее танец, так же как она чуть ранее танцевала его.

Стремительный разворот, выход на поддержку, прыжок — и он кружится, удерживая ее на левом бедре лишь одной рукой. Она выгнулась белым лебедем, одна нога вытянута назад, другая красиво подогнута, левая рука изящно взметнулась вверх, словно гибкая шея прекрасной птицы, правая нежно лежит на его плечах. Но он чувствует, как напряжены натруженные мышцы, ведь не столько он держит, сколько она — держится. Хорошо держится, крепко. Не прекращая вращения, он делает маленький шаг вперед. И большой — вверх. И вот он уже кружит ее в полуметре от пола, в метре, в полутора, в двух — белую лебедь над белым морем. И она летит, замирая от восторга, без сомнений, без страха. Наслаждаясь танцем, полетом, вращением. И кажется, будто свежий ветер в лицо, и не купол бального зала — звездное небо над головой, и полет все длится, длится...

Вот только рука ее слабеет. Дрожит, напрягая последние силы. Еще миг — и тело ее начнет скользить вниз, а пол далеко, из поддержки не выйти. Он ставит ее на мыски своих ног, обхватывая за талию обеими руками, она опускает свою вторую руку ему на плечи. И они замирают в воздухе, пропуская несколько тактов. Миг единства.

И она раскрывается белым цветком, выгибаясь глубоко назад, запрокидывая голову, руки, сгибая в коленях ноги. Она не держится, даже для подстраховки, она в его воле, в его власти. И ей не страшно, она летит, она живет.

А он все кружит ее, прекрасный белый лепесток, опадающий ниже, ниже. Он спускается — плавно, не торопясь. И вот уже край ее белого платья прочерчивает круг по паркету, на белую ткань ложатся безвольные руки, еще миг, и пара замирает — оба на коленях, она почти касается головой пола, он — склоненный над ней.

Смолкает музыка, зал взрывается аплодисментами.

Он помогает ей выпрямиться и, так и не поднимаясь с колен — целует. Мягко, нежно, и очень долго. Прислушиваясь к ее эмоциям, увлекая ее в этот поцелуй, утягивая, чувствуя, как растекается по ее телу наслаждение, как отключается разум, как пробуждается — в ней — его жажда. Он становится настойчивее, проникая глубже, заставляя ее вспыхивать все ярче от новых ощущений, захлестывая ее все новыми и новыми волнами наслаждения...

Она не заметила, как он помог ей подняться на ноги, и едва ли сообразила, куда они столь стремительно идут, ей было уже все равно, куда, лишь бы с ним.

Ступеньки. И жар софитов, и нестерпимый их свет, и микрофон у лица. Они на сцене. Они уже на сцене. Не страшно. Зато он с ней танцевал. Так, как ни с кем и никогда... И целовал... И они летали...

Она вдруг осознала, что стоит на глазах у целого зала, глупо улыбаясь и поглаживая пальцем губы. А и пусть. Все видели, что он ее целовал. Все — видели, а ее — целовали.

— Позвольте представить вам Первую Избранницу бала, деву, что покорила мое сердце с первого взгляда, — вещал меж тем Он — ее вампир и ее судьба. — И с каждым па нашего бесконечного танца мои чувства к ней становились только глубже и сильнее.

Аплодисменты. Не только ему, но и ей. Он придерживает ее за талию, бережно прижимает к себе, словно не в силах отпустить. Она кивает залу, сосредоточившись на тепле его руки, на воспоминаниях о танце и поцелуе.

— Как твое имя, прекрасная? Оно достойно того, чтоб быть услышанным всеми.

— Олеся, — так странно, она прожила с ним целую жизнь, а имя он спросил лишь сейчас.

— Откуда ты приехала к нам, Олеся? В какой школе училась, в каком коллективе танцевала, кто твои родители? Ведь все они воспитали замечательного человека и вправе гордиться своим участием в твоей судьбе.

Она отвечает. Старицк, школа четырнадцать, коллектив "Романтика", мама Светлана, папа Николай, Кирилловы. И каждое слово сокращает ей жизнь, съедает отпущенные секунды. Она снова чувствует это и ничего не может поделать.

— Ты готова открыть наш Бал, Олеся? — он тоже ощущает, что чары уходят, девочка вновь плывет, надо спешить. И мысленно пинает Максима, пусть выносит уже реквизит, пока ребенок последнюю решимость не растерял.

Она бледнеет, но кивает. Он отпускает ее, отходя чуть в сторону, выходя из лучей яркого света. Ее соло. Она должна сделать это сама. Ее дар.

Он не надеется, что она сможет произнести речь. Он не очень надеется, что она вообще произнесет хоть что-то. Подсказывает.

— И ты помнишь, что этот Бал может открыть лишь подарок, сделанный от чистого сердца? Самое дорогое, отданное бескорыстно?

Она вновь кивает.

— И у тебя есть такой подарок? Что ты готова подарить вампирам, Олеся?

Она сглатывает, но произносит твердо:

— Жизнь.

— "Кровь", Леся, — шепчет он ей. Зачем лишний пафос?

— Я готова отдать свою жизнь и свою кровь, — по-своему исправляется она. Голос не дрожит. И руки не дрожат, когда она берет с протянутого Максимом подноса тонкий скальпель. Вот только лицо совершенно белое. — Я желаю вам всем абсолютного счастья, — произносит она, глядя в зал. — Пусть этот Бал... станет самым ярким событием вашей жизни... Пусть вампиры.... примут мою кровь... в знак бесконечной любви и...

Она не находит больше слов. Приставляет скальпель к запястью, чуть медлит и отчаянно, со всей силы, режет.

И почти сразу ощущает его руку на своей талии, он держит, не давая пошатнуться. Второй рукой обхватывает раненое запястье и, встав на одно колено, подносит его к губам.

Кровь хлещет из раны, излишне глубокой, перерезала все-таки сосуд. Сделав глоток, он деловито проходится по ране языком, изучая серьезность повреждений. Леся стонет, полуприкрыв глаза, не выдерживая разливающегося по венам жара вампирского сладострастья. Он встает и целует ее в губы, чтоб хоть немного утолить вызванный им голод.

На его губах вкус ее крови, вкус ее жизни. Но она отчаянно приникает к ним. Если б можно было уйти вот так, в поцелуе... Но он отрывается от нее, чтоб произнести долгожданное:

— Бал Белых Лилий открыт!

Аккорд. Как удар. Гаснет свет. Еще один аккорд. И лучи света направлены уже на перила балкона, охватывающего по периметру весь этот зал. И в свете лучей на тонких ажурных перилах замерли двадцать... или тридцать... вампиров. Все как один — в сером с сиреневым. Словно он вдруг размножился, превратившись в двадцать с лишним собственных копий, чтоб достаться каждой, чтоб всем хватило... Ну, пусть не каждой, но шанс будет у многих. И, судя по восторженному девичьему вздоху, на то, что вампиров будет так много, никто даже и не рассчитывал.

Следующий аккорд. И софиты освещают уже вампирш. Они появились внизу, под балконом, столь же широким кругом охватывая зал. Со всех сторон! Везде! В сиреневых платьях, украшенных белым кружевом, они остаются неподвижными мучительно долгий миг, а потом взмывают в воздух, чтобы начать прекраснейший танец...

Но всего этого Распорядитель Бала уже не видит, размытой тенью летя за кулисы. Олеся все же не выдержала, упала в обморок с первыми аккордами вампирской вильерры. Но, по счастью, во тьме кроме него этого никто не заметил.

В медкабинете азартно режутся в карты. И почтеннейший доктор Антонов, хирург высшей категории и почетный член чего-то там, дежурящий на Балу вот уже десятый год подряд. И его куда более молодой ассистент, допущенный до участия в мероприятии всего второй раз в жизни. И даже неизвестно как сюда затесавшийся завхоз, один из старожилов Белого Бала, умудрившийся создать иллюзию комфорта еще шестнадцать лет назад в недостроенном здании.

— Так, свернулись, — командует вампир, влетая в небольшое помещение и бережно укладывая свою ношу на мягкое медицинское кресло. На ощупь находит ногой педаль, опускает спинку максимально низко, почти горизонтально. — Надо зашить ей руку, порез глубокий, много крови теряет.

Врачи поднимаются моментально, работа привычная, ожидаемая. Хотя здесь, на Балу, чего не бывает. Был год, и аппендицит вырезать доводилось, и это еще цветочки. Детишки же сюда едут, невзирая на самочувствие, раз в жизни такой шанс выпадает, и то не всем. Как пропустишь, будь ты хоть при смерти?.. Медкабинет не пустовал.

— Гриша, поди проверь, чтоб с пола все вытерли, мы сюда от сцены прямо кровавый путь прочертили, — продолжает распоряжаться Великий.

— Да все уж вытерто, не сомневайтесь, — ответ выходит немного ворчливым, завхоз понимает, что его просто выгоняют из помещения, но выходит без промедления.

— Анестезия нужна?

— Нет, я постою, — вампир легонько массирует деве виски, одновременно отключая ей чувствительность левой руки и вытягивая из беспамятства. Так, легкое забытье... организму нужен отдых.

Врачи склоняются над ее запястьем. Левый подлокотник кресла сделан в виде подвижного маленького столика специально для таких процедур. Правда однажды девочка оказалась левшой. Но и с этим разобрались, хотя пациентке было не так комфортно, как хотелось бы.

Сейчас все стандартно. Антонов накладывает аккуратные ровные стежки, его ассистент споро меняет набухающие от крови тампоны.

— Так что там у вас случилось, отчего такая задержка? — не отвлекаясь от процесса, интересуется доктор на правах давнего-давнего знакомого.

— Ну-у, Жень, — улыбается вампир. — Тебе официальную версию или так?

— Можно начать с официальной.

— Я потерял голову от любви, — высокопарно и мечтательно сообщает вампир.

— Тю-ю, — непочтительно тянет доктор. — Вы тут все ежегодно головы теряете. Работа у вас такая. Только Бал из-за этого никто не задерживает. Не, не убедительная версия, слабенькая.

— Циник ты, Женька, — беззлобно усмехается вампир. — А детям даже понравилось.

— Так на то они и дети, — пожимает плечами доктор. — А реально-то что?

— Реально?.. — вампир скользит взглядом по бледному лицу юной девы. Такая белая кожа, просто снежная... и короткие рыжие завитки, выбивающиеся из высокой прически... — А реально совсем неромантические технические неполадки. Пришлось тянуть время, дабы не ударить в грязь лицом.

Доктор понимающе кивает, делает последний стежок, обрезает нить.

— А скажите, Великий, — его ассистент в этой компании слишком недавно, и для него вампир еще Вампир, а то и ВАМПИР. — А вот если по-настоящему... на самом деле... вампир может влюбиться в человека?

Распорядитель Бала чуть улыбается. Вздыхает:

— Сашка-Сашка... Ты хоть примерно представляешь, сколько мне лет? Как давно я живу, на сколько я тебя старше? — вампир чуть качает головой. Он не ждет ответа. Он лишь ждет, чтоб мальчик осознал. — Если отбросить в сторону вопросы крови — все же жажду мы обуздали, — он кивает на лоток с окровавленными ватными тампонами, на кровь, все еще сочащуюся из руки девочки, на которую доктор накладывает тугую повязку. И, внешне полностью равнодушный к этой крови, продолжает. — Да и жажда к любви отношение имеет сомнительное... Остаются лишь взаимоотношения между очень старыми и очень юными. Это даже не "родители и дети", это скорее "дедушки и внуки". И мы, конечно, любим вас, любуемся вами, гордясь успехами и переживая за неудачи, и даже порой выбираем кого-то... особенно близкого. Приближаем, лелеем, балуем, одаривая чем возможно, и даже чем не стоило бы. Но это не любовь мужчины и женщины, как пишут в наивных книжках. Это любовь родителя к ребенку, дедушки — к ненаглядной внучке. А иного попросту не дано. Слишком велика между нами пропасть.

Помолчали.

— А у вас есть внуки, Великий? — решился на вопрос Александр. И тут же смутился собственной смелости. С вампирами не принято говорить о личном.

— Нет, — спокойно ответил вампир. — Не сложилось. Мои дочери так и не вышли замуж.

— Ну, так значит, все еще впереди? — бодро заметил Антонов, заканчивая работу и поднимаясь со стула.

— Едва ли... — вампир помолчал. Развернулся к окну, взглянул в сереющий горизонт. — Все мои девочки погибли. Как и жена, — продолжил он, когда люди уже не ждали ответа. — Это было давно, но это было, и я это помню, — вновь помолчал, прислушиваясь к шуму ветра. — И если за сотни лет, — он вновь развернулся к людям, — я не нашел себе другой возлюбленной среди женщин моего народа, неужели вы полагаете, что я найду ее среди людей? — он улыбнулся немного горько, взглянул на девочку, бездыханно лежащую в кресле. — Но вот глаза моих детей в отсветах человеческих глаз я порою вижу... Саш, ты помой уже инструменты и мусор выкини. Олеся крови боится, не стоит ее лишний раз тревожить, — распоряжается вампир уже совсем другим тоном, закрывая личную тему.

— Да, конечно, простите, — Александр, замерший на время разговора с вампиром, словно очнувшись, бросается выполнять свои обязанности.

А Распорядитель Бала сосредотачивает свое внимание на девочке. Любуется, как вздрагивают подкрашенные коричневой тушью ресницы, как она глубоко вздыхает, пытаясь чуть развернуться, и открывает глаза.

Недоуменно оглядывает помещение: белый потолок, стерильно-белые стены, какие-то шкафчики с медицинским оборудованием. Руку... перевязали. Зачем? Чтоб кровь не выливалась впустую, должно быть, пока все не подготовят...

— С возвращением, моя хорошая.

Она резко оборачивается на голос. Вампир сидит совсем рядом, на самом обычном стуле, а ее уже положили, видимо, так... как им будет удобнее. Мягкое анатомическое кресло с практически полностью откинутой назад спинкой было удобно и ей, вот только лежа перед ним, она чувствовала себя такой... беспомощной.

— Уже... все? — имея в виду свою подошедшую к концу жизнь, шепчет она.

— Да, моя славная. Все закончилось, — его глаза так близко, такие внимательные, ласковые. Зеленые. Словно трава. А ей бы хотелось пройти... по траве... просто еще раз пройти...

— Скажите... а Вам... неужели... совсем не жаль? Вот я живая, чувствующая, думающая, я есть. А умру — и меня ведь нигде не будет, совсем, только тело... Просто миг — и исчезну...

— Конечно жаль, Олесенька. Всегда жаль. Смерть — это всегда боль, всегда утрата. Но люди живут значительно меньше вампиров, тут уж ничего не поделать, — он не очень понял, к чему был вопрос. — Давай приподнимем тебе немножко спинку, так будет удобнее.

Педаль под ногой нашлась легко, и спинка плавно поехала вверх. Но чем выше поднималась спинка ее кресла, тем больше ужаса заползало в ее приближающиеся к его лицу глаза.

Он склоняется над ней — недоуменно, встревоженно:

— Что?..

А она пытается отпрянуть, вжаться в спинку, зажмуриться:

— Нет! Нет, нет, пожалуйста, пожалуйста, нет! — и слезы градом катятся по щекам, она уже не слышит его, не понимает, она уловила только его стремительное приближение. И сломалась. Неистовая жажда жизни победила все внушаемые с детства моральные законы. Она не может этого сделать! Не может, нет! — Я не хочу! — рыдает она. — Я не могу, я не хочу, пожалуйста, не надо!

— Олеся! — он крепко берет ее за плечи. — Олеся, посмотри на меня! Олеся! — ему удается поймать ее взгляд. Поймать, зафиксировать, приказать, — успокойся!

Он держит ее. Руками, взглядом, волей. Изгоняя страх, возвращая раздавленный паникой разум. И что-то проясняется в глазах. Она вновь осознает себя, его. И тут же ощущает жгучий стыд. Не смогла! Смалодушничала!

— Простите, — еле слышно выдавливает она. — Я только немного боюсь, совсем чуть-чуть, я...

— Чего ты боишься, маленькая?

Ей стыдно. Она ведь обещала. Она должна!

— На ушко шепни, хорошо? А я никому не скажу. Будем знать только мы, ты и я. А я всегда тебя пойму, от всего спасу. Я просто должен знать, от чего, — убеждает он ее, говоря все тише, интимней, склоняясь к самому ее уху. Выдыхает почти беззвучно, — скажи, маленькая.

— Не убивайте меня...

— Что??? — он изумленно выпрямляется.

— Простите, — она понимает его изумление по-своему. — Я знаю, что это честь, и мой долг... Но так хочется жить! — она вновь срывается в истерику, ведь он — изумленный, ошарашенный — уже ее не держит.

— Не буду, — вновь склонившись над ней, он шепчет единственное, что она может сейчас услышать. Она замирает, боясь ослышаться. — Я не буду, Леся, — повторяет он. — Не буду тебя убивать.

— П-равда?

— Правда. Я этого не хочу. И не буду. И не должен.

— Но как же... Жертва?

— Ты ее уже принесла. На сцене. Я же сказал: три капельки крови. Все. Ритуал завершен, жертва принята, Бал открыт, а мы с тобой совершенно свободны.

— Но.. но ведь... — она не готова в такое поверить. — Но нам сказали, что надо отдать жизнь, что без этого Бал не начнется, что все вампиры должны попробовать моей крови... крови Первой Избранницы. И скольким из них эта кровь понравится, столько их и появится на Балу.

— И кто же это сказал? — он недоуменно хмурится, выслушивая этот поток безумных откровений.

— Наша... руководительница, она...

— С ней пообщаюсь отдельно. Потом, — вот уж точно не забудет, но сначала главное. — Иди ко мне, моя хорошая, — он поднимает ее с ее кресла, усаживает к себе на колени, обнимает. — Все это бред, Лесенька. Никогда такого не было и не будет. Все вампиры давно танцуют на Балу. Вот сколько их заранее приехало, столько и танцует. Они же тоже к этому Балу готовятся, у них свой танец, свой выход — красивый, торжественный. А все избранницы нашего Бала, и Первые Избранницы, и обычные — все, сколько их было за эти семнадцать лет — живы и здоровы. Большинство замужем, растит детей. Это же праздник, маленькая. Просто красивый праздник для самых лучших выпускников, тех, кому суждено стать украшением Страны Людей, кто своей жизнью эту страну непременно прославит — жизнью, не смертью. Ну, — он поцеловал ее в лобик, — ты кому больше веришь: вампиру, основавшему этот Бал, или своей недалекой руководительнице, ни разу здесь не бывавшей?

— Вам, — смущенно шепчет она, зарываясь носом в ворот его пиджака.

— И не будешь больше плакать?

Она лишь машет головой.

— И бояться меня больше не будешь?

— Простите...

— И извиняться перестанешь?

Она лишь обнимает его — крепко, порывисто. И глубоко, чуть прерывисто вздыхает, словно пробует, как это — просто дышать.

А он тихонько укачивает ее, гладя по головке, и все пытается сообразить: где он ошибся? Он придумал красивый праздник, он подарил детям чудо — волшебную ночь, о которой прежним выпускникам и мечтать-то было немыслимо. Ритуал? Тема крови? Но это основа идеологии, без нее никак. На теме долга перед вампирами построена вся мораль этого общества, он лишь красиво обыграл мотивы. Человек демонстрирует готовность отдать, вампир — нежелание брать. Вампиры создали Страну Людей не желая брать человеческие жизни. Подарили им жизни. Просто так, словно букет белых лилий.

И смертей на его Балах не было. Не то, что преднамеренных, даже случайных. С обострением астмы в больницу увозили, и с обострением язвы — тоже. Волнение, чего не бывает. Но и тех — вылечивали. Да он же лично в больнице и навещал.

Так откуда вылезла эта гниль? Отчего поползли такие слухи? Отдать ребенка пятидесяти вампирам, чтоб, если тем понравится, они и дальше пошли дегустировать... И каков моральный облик тех вампиров, по мысли авторов замысла? И ведь в это верят, это считают нормальным, естественным... Мы учим: вампиры подарили вам жизнь. А в ответ получаем: так значит, люди должны самоубиться вам на радость. Вот только в роли жертвы авторы этих идей предпочитают видеть не себя, а соседа. А самому пролить умиленные слезы: "какой же он молодец"...

Ну, на "руководительницу" он, допустим, подаст в суд. Мелкий, районный, ее родного города. Имидж Бала надо спасать, эта сказка должна быть прекрасной, а не ужасной. Вот и осудим. За клевету и оскорбление чести и достоинства вампира. С широким освещением в центральной прессе, с интервью Избранников и Избранниц. Да хоть с его интервью... И наказание потом — показательно ничтожное: неделя общественно-полезных работ. Пусть скамейки в парках красит или что там...

А вот девочка... И он, дурак, ее еще столько времени мучал! Надо было прерваться, к дракосу, утащить за кулисы, вытрясти... Обыграли бы потом как-нибудь, вывернуться всегда можно. Нет, предпочел не ломать красоту и логику Бала...

— Налить вашей деве успокоительного? — подал голос доктор. — Или вы сами?

Если увиденное и удивило Антонова, то не сильно. Светлейшего Распорядителя Бала он еще куратором собственного института помнил. И за свою немаленькую для человека жизнь, часть которой прошла рядом с вампирами, повидать и услышать тоже довелось немало. Порой слухи оказывались чудовищней правды, порой правда — чудовищней слухов. На то и жизнь.

— Да нет, Жень, спасибо. От успокоительного в сон клонит, я лучше сам. А Александр мне пока Гришу найдет. Не то, чтобы для партии в карты, но к делу пристроим.

А вот Александр сценой удивлен. Если не шокирован. Молод еще совсем, наивен. Светлое дитя пропаганды. Он выходит — разумеется, поспешно, разумеется, исполнять.

— Мы ведь еще не хотим спать, да, солнце мое рыжее? — обращается меж тем вампир к своей деве. — Чем займемся, когда плакать закончишь, вернемся на Бал?

Она так удивилась, что даже оторвалась от его воротника, чтоб взглянуть на него:

— А... разве можно?

— Ну конечно, моя хорошая, почему ж нет? Мы свое отыграли, и теперь — просто участники. Корон на нас нет, одеждой ничем не выделяемся. Зайдем через одну из боковых дверей — никто и внимания не обратит, там все устройством личных дел заняты. А мы — будем просто танцевать. Хоть всю ночь, если захочешь.

Она послушно кивнула. Но особой радости он не почувствовал. Да, наверное. После всего он бы тоже не захотел в тот зал возвращаться.

— А хочешь — просто сбежим. Покатаю тебя на своей машине, покажу Новоград с высоты птичьего полета, да? — ей даже кивать не нужно было, он почувствовал, как она загорелась. — Город сегодня не спит, там праздник, веселье на всех площадях. "Вампирские ночи". Даже не знаю, почему "ночи", праздничная ночь всего одна, но так уж называют. И там тоже будут танцы, не бальные, правда, попроще. Но так ведь даже веселее, верно?

Она все кивала, успокаиваясь, и тени ее кошмаров уплывали все дальше, развеиваясь в воздухе под его спокойный, ласковый голос. Как она не поняла? Она же видела, чувствовала — он просто не мог желать ей зла, не мог его причинить! С такими глазами — внимательными, добрыми, понимающими, с такими нежными руками, с такой заботой. Он же вампир — прекраснейшее существо на земле! Как она только могла поверить во все эти глупости?

— Вы что-то хотели, Великий?

Олеся обернулась на голос, только теперь, собственно, начиная осознавать, что они с вампиром в помещении не одни, и вот еще кто-то появился. Немолодой уже человек с цепким взглядом и сединой на висках.

— Да, Гриш. Я уезжаю сейчас, комната наверху не понадобиться, пусть не пустует, — инструктирует вампир.

— Распоряжусь. А вы надолго?

— Навсегда, видимо. Надо ж проверить, как вы сами справитесь... Утром вернусь, — сжалился он, видя вытянувшиеся лица не только Григория, но и Жени. Ну еще бы, прежде он с Бала не сбегал, да еще в самом его начале. — Все вопросы к моему заму, сейчас найду его — обрадую, пусть поработает немножко, не все ж веселиться. Гриш, мне сюда девочек своих пришли: моей Избраннице надо почистить платье, поправить макияж, прическу, забрать вещи из гардероба.

— Организуем. Вам бы тоже костюм почистить, вы нынче кровью не только пол залили.

— Мой потом почистите, я вам его оставлю.

— Как скажете, — Григорий уходит.

— Ну что, Лесь, справишься без меня минут десять? Мне надо переодеться и решить пару организационных моментов. Тут все нестрашные, и все уже тебя любят — потому что тебя люблю я.

Она кивает, он целует ее в лобик и исчезает.

И словно света в комнате сразу становится меньше. И из души... словно вытянули что-то.

Она вновь садится на стул, на котором прежде сидел он, и держал ее на коленях. Вновь обводит взглядом помещение. Натыкается на внимательный взгляд пожилого доктора.

Отводит глаза. Потом все же не выдерживает, спрашивает:

— Осуждаете меня?

— За что, девочка?

— Не надо, — не поверила его недоумению. — Я сама себя осуждаю. Потому что... даже если моя смерть не предполагалась, и нам все это рассказали по глупости... или, может, пошутили... Факт остается фактом: я не смогла. Не прошла проверку. На словах мы все готовы отдать вампирам жизнь по первому требованию, до последней капли крови. А когда настал тот самый момент... Ну, пусть не настал, но я-то думала, что взаправду... И я не справилась. Пожалела. Он избрал меня, словно лучшую, словно я... а я для него пожалела... Так стыдно, — она закрывает лицо руками, не в силах вынести мысли о своем позоре. Когда он был рядом, и взглядом своим, интонацией, жестами словно внушал, что она для него — самая-самая, таких мыслей не возникало, но теперь...

— Послушай меня, девочка, — доктор поднялся и подошел. Присел рядом, на то кресло, где, как она думала, ее убьют. — Как тебя зовут?

— Олеся.

— Вот послушай, Олеся. Я со многими вампирами уже очень давно знаком, так уж жизнь сложилась. И давным-давно у куратора нашего спрашивал...— он кивнул на дверь, в которую вышел вампир.

— У куратора?

— У Распорядителя Бала, — спокойно поправился доктор. — Но когда-то давно, когда я был мальчишкой, он был куратором в моем институте... Так вот я спросил, отчего люди так различно на вампиров реагируют? Кто-то по первому слову в Бездну прыгнет, не задумываясь, а кто-то на краю остановится, да еще и вопрос задаст: а зачем? Во имя чего мне в Бездну? Кто-то может спокойно общаться с вампирами едва ли не всю жизнь, а кто-то сходит с ума от одного разговора?.. — он чуть помолчал, давая девочке время осмыслить вопрос. И уйти от горького самобичевания "я не смогла" к констатации "есть те, кто не может". — И он мне ответил тогда, что люди, конечно, ушли от животных, но все на разное расстояние. И те, в ком голос крови неимоверно силен, это младенцы человеческой расы. Их разум не выдерживает в ауре вампиров, они не способны думать, мыслить, их вампирская аура просто сталкивает обратно в животное состояние. И они легко и жизнью пожертвуют, и чем угодно. Просто потому, что разум полностью выключается, и они ценности этой жизни уже осознать не в силах. А есть те, в ком голос крови слабее, и еще слабее, и еще. И вот только тех, кто способен осознавать ценность своей и чужой жизни, смысл и последствия собственных поступков, осознавать вампиров не Безусловными Господами, но именно старшими братьями человечества, вампиры и считают истинными людьми, по настоящему взрослыми людьми, вне зависимости от биологического возраста. Именно их они ценят, именно с ними предпочитают сотрудничать, берут в личные помощники, объявляют Избранниками. Не на Балу, в жизни. У них даже есть... выведен такой показатель — "степень сопротивляемости голосу крови", по крови же и определяется. И вот с теми, у кого он меньше шестидесяти процентов, они ни работать, ни общаться всерьез не будут, будь ты хоть семи пядей во лбу... — Доктор вновь помолчал. О взаимоотношениях людей и вампиров он знал много историй, и плохих, и хороших. Но со своим бывшим куратором был согласен: Это Белый Бал, а потому акцент должен ставиться на светлом. На всем самом светлом. — А у тебя показатель сопротивляемости высок, Олеся, очень высок. И ты не опозорилась, ты показала себя истинным человеком. А иначе стал бы он ради тебя Бал бросать на всю ночь, экскурсии по небу тебе устраивать. Отвел бы вон, этажом выше: полчаса любовных утех, легкий укус — и ты до утра восстанавливаешь здоровье путем глубокого беспробудного сна. А он возвращается на Бал, благо дев там еще много, с кем станцевать найдется. Так что кончай уже рефлексировать, и цени момент, Избранница: всего одна ночь на счастье! — он одобряюще похлопал девочку по плечу и сдал на руки Гришиных помощниц.

— Зачем вы солгали девчонке? — недоуменно поинтересовался Александр, когда за Олесей закрылась дверь. — То, как она рыдала перед Великим "не убивайте", это действительно позор. Ему стоило бы выгнать ее за такое, да еще и родителей опустить, что воспитали эгоистку!

— Я не солгал, — улыбнулся доктор. — А ты попробуй подумать головой: если вампиры так ценят человеческую жизнь, что подарили нам для жизни целое государство, то как они могут относиться к тем, кто эту, подаренную ими жизнь, не ценит? Не ценит их подарок? А значит, не может оценить все величие их поступка?.. Как к корму, Сашенька, как к корму. Так вот не будь биомассой, старайся чаще думать головкой, — Антонов порылся на полке в поисках свежего журнала. Ночь впереди длинная. — И не позорься перед Распорядителем Бала высказываниями, наподобие последних. Уволит, — и он демонстративно углубился в чтение.

А Олесю умыли, причесали, подкрасили. Каким-то невероятным спреем вывели всю кровь с платья, так что оно вновь стало кристально-белым. Принесли из гардероба вещи, и она как раз раздумывала, стоит ли ей одевать поверх бального платья цветную трикотажную кофту. Ночь явно будет прохладной, но ведь в кофте у нее будет совершенно нелепый вид...

И почувствовала его. Волну его силы, его тепла, его света. И обернулась к двери еще до того, как она открылась. Не сдержала улыбки, предвкушая увидеть Его... и оторопела.

В проеме открывшейся двери стоял вампир, ее вампир, но... Но вот назвать его Распорядителем Бала язык уже не поворачивался.

Неприлично узкие джинсы, протертые до дыр на бедрах и под коленками. Совсем протертые, там голая кожа виднелась! И майка. Обычная белая майка на узких лямках, с глубоким вырезом. И короткая кожаная куртка поверх. Короткая настолько, что ребра едва прикрывает! Расстегнутая, разумеется. И куча каких-то цепочек всех размеров на шее. И черные очки, закрепленные на макушке.

Нет, парней в похожих одеждах она видала, конечно. Опасные ребята, на них и взглянуть-то страшно, не то, что мимо пройти. Да и мама против таких предостерегала всячески, истории про них всякие ходят. Не больно хорошие.

А тут вампир...

— Что, солнце мое рыжее, не раздумала еще со мной гулять? — он улыбался. Открыто, задорно. Совсем не страшно.

Она отчаянно помотала головой, протягивая ему руку.

— А очки вам зачем? Ночь же.

— Так маскарад в городе, солнышко. Люди изображают вампиров, вампиры — людей. Я участвую, — он все улыбался, нежно сжимая в своей ладони ее, а глаза его лучились таким теплом, какого просто представить немыслимо у тех, "страшных" парней в подобных нарядах. И она просто не могла не улыбнуться в ответ.

— Полагаете, кто-то сможет перепутать Вас с человеком? Даже в темноте? — Олеся неверяще помотала головой. — Нет, Вы — это как вселенная. В любом наряде.

— Но я знаю один фокус, — интригующе смеется он. — А может, и не один. Поехали. Только кофточку одевай, а то замерзнешь. Заодно и в глаза не будет так бросаться, что я тебя с Бала украл.

И он уводит ее на крышу, а она вся — вся! — заставлена вампирскими машинами, так что глаза разбегаются. И сажает ее в одну из них, и они взвиваются в небо, навстречу загорающимся на небосклоне звездам. Небо, звезды, полет — словно продолжение их вальса, и огни города под ними, звуки музыки, шум, веселье. Они то взлетали вверх, так, что город казался лишь россыпью огней, то спускались совсем низко, так, что можно было разглядеть людей на улицах. Люди радостно махали, подпрыгивая в воздух, приветствуя вампирскую машину и вампира в ней, а они совершали какие-то немыслимые круги и петли, словно все еще танцуя один бесконечный танец...

А потом они приземлились прямо на смотровой площадке Музея Человечества, совершенно пустынной в этот час, и долго стояли там, выйдя из машины и любуясь на лежащий под ними город.

Он рассказывал ей о том, что вампирские машины могут вот так кружить над городом единственную ночь в году, в праздник Вампирских Ночей, а все остальное время они стараются держаться над облаками, дабы не привлекать внимания.

Праздник был молодой, ему, как и Балу, всего-то семнадцать лет. А учредили его в тот год, когда землетрясения и другие стихийные бедствия сделали невозможным традиционное празднование Дня Перехода.

— Гора Вампиров была разрушена, мы опасались новых подземных толчков, поэтому везти выпускников на самый край Бездны было просто опасно для их жизни, — негромко рассказывал ей вампир. — И тогда было принято решение, что раз люди не могут приехать, чтобы взглянуть на наш Город, то вампиры должны приехать к людям. И придумали праздник. Он проходил в тот год во всех крупных районных центрах, туда привозили выпускников, как прежде на Гору. Были торжественные речи, праздничный концерт, потом гуляния и танцы. Но, самое главное, в каждый из этих городов прилетали вампиры. Они не выходили к людям, но их машины кружили над городом так, что их было видно отовсюду, это было кульминацией праздника. Говорят, даже дети не спали в ту ночь, в ожидании чуда, — он чуть помолчал, вспоминая. — Это был сложный год: катастрофы, стихийные бедствия, эпидемии. Людям было важно почувствовать, что вампиры их не оставили, что вампиры с ними. И что беды пройдут, а радость останется. И кажется, это нам удалось.

— Да, мне мама рассказывала, — вспомнила Леся. — Я маленькая тогда была совсем. Они с папой уложили меня спать и побежали на улицу, чтобы не пропустить, когда прилетят вампиры. И там было множество людей, все ждали, волновались: а вдруг вампиры пролетят, но где-то не здесь. Тем более, родители боялись уходить далеко от дома... А потом прилетели вампиры, и они летели прямо над нашей улицей: шесть машин самых разных цветов... В детстве я всегда жалела, что была в тот год еще слишком маленькой, и все надеялась, что вампиры вновь прилетят... Только больше не прилетали.

— Больше не прилетали, — согласился он. На самом деле вампиры и в тот год не прилетали, машинами управляли слуги. Но об этом не рассказывали никогда и никому. — Жизнь пошла своим чередом, и в День Перехода выпускники вновь встают на самом краю Бездны, чтоб увидеть вампирский Город. И Вампирские Ночи празднуют теперь только в столице. Вампиры слетаются в эту ночь на Бал, и город не спит в надежде, что они и над городом пролетят. И ведь пролетают, сама видишь.

— Да... Спасибо Вам.

— За что, хорошая моя?

— За все. За то, что меня выбрали и... — она не смогла найти слов.

— За то, что не отказался от своего выбора?

— Да. За то, что возились со мной, а я... едва всех не подвела, а Вы все равно...

— А я все равно, — он улыбнулся немного горько. — Ты меня прости, маленькая. Я придумал этот Бал для радости, а вышло — что для кошмара. Значит, что-то я плохо придумал, и вовсе не так красиво, как мне казалось...

— Вы придумали этот Бал?

— Я. Все в тот же год эпидемий и неурожаев. Тогда у нас начальство даже что-то вроде конкурса проектов объявило, на что День Перехода менять. Кто-то придумал Вампирские Ночи, а я придумал Бал. Затея оказалась судьбоносной, и для меня, и для истории человеческих праздников.

— Про праздники — это точно, даже сложно представить, что раньше такого Бала не было. Сколько я себя помню, я всегда мечтала на него попасть... И Вы не правы, что вы плохо придумали, вы замечательно все придумали, это просто я... это просто так вышло... А для Вас он чем судьбоносный? — поспешила она сменить тему.

— Ну, — он улыбнулся, вспоминая. — Я сделал карьеру. Сама задумка привлекла ко мне внимание начальства, ее удачное воплощение еще более повысило мой рейтинг. И когда освободилась должность... значительно выше той, что я занимал до этого — я вошел в число претендентов.

— Только претендентов?

— Для начала. Но, поскольку исключительно Балом мои планы и идеи не исчерпывались, — я эту должность получил.

— И что это за должность?

— У, какая любопытная девочка. У нас же сегодня праздник, Бал, маскарад. Кто же говорит в такую ночь о делах?

— Вы.

— Я? Упущение, — он легко рассмеялся, обнимая ее за плечи, привлекая к себе. — А скажи мне, прекрасная дева, когда на Балу ты просила меня о поцелуе, это было только так, для храбрости? Или для галочки, что вот, с самим вампиром поцеловалась?

— Я... — она только смутилась.

— А просто так меня поцелуешь? Для удовольствия и без всяких задних мыслей?

Поцеловать его... самой... и не в агонии, а действительно — просто так... Она чуть помедлила, завороженно разглядывая его губы. Мучительно краснея при воспоминании как ей было, когда он ее целовал... И в самом деле, это тогда от страха? Адреналин? Или с ним — всегда так?

А его губы были совсем рядом, на каблуках она была не намного ниже его, только чуть потянуться... И ощутить. Теплую мягкость этих губ... и их осторожные движения... и обжигающие скольжения его языка... И мир взрывается, становится хаосом, водоворотом, и звезды кружат в глазах самым безумным вальсом на свете. И ноги давно уже не держат, держит он, и все целует, целует...

А потом он предложил ей присоединиться, наконец, к празднику. И, легко вскочив на парапет, протянул ей руку... А потом они прыгали — да, прямо оттуда, со смотровой площадки, и ей было не страшно, совсем, хотя он просто держал ее за руку, и они падали, падали... Она знала, что он не даст ей разбиться, что подхватит на руки, и он подхватил, мягко опускаясь на землю в каком-то темном безлюдном переулке.

А потом они, кажется, опять целовались, а дальше вышли на площадь, влившись в толпу веселящихся людей, и никто, совсем никто на них не оборачивался, словно и не чувствовал в нем вампира, но так было даже лучше, потому что он был только ее. Вот только жаль, что свои прекрасные изумрудные глаза он спрятал за стеклами совершенно не нужных в этой ночи темных очков, но если ему так нравится...

Они танцевали. В перерывах между поцелуями. Или целовались в перерывах между танцами. Причем танцы были такими, каких, как ей казалось, Великий вампир и видеть не должен, не то, что участвовать. А песни со сцены неслись такие... "простонародные", что, казалось, куда уж "простонародней", ну, то есть еще неприличней, но он только смеялся, и она смеялась вместе с ним, стирая о жесткий асфальт свои нежные бальные туфельки.

И они были лучшими, лучшими! Даже здесь, на переполненной народом площади, среди тех, кто и думать не думал, что Он — вампир. Но все равно им освобождали круг, и смотрели, как они отплясывают (нет, даже не танцуют, это были уже какие-то совершенно хулиганские безбашенные пляски), и аплодировали, и даже пытались за ними повторять...

— Тимофей?!

Олеся и внимания бы не обратила на этот изумленный возглас, а вот вампир обернулся, поинтересовался весело:

— Да, моя радость?

Светловолосая девица в обтягивающих брючках, едва доходящих ей до середины икры, ловко пробиралась к ним сквозь толпу.

— Это правда Вы? Я глазам своим не поверила. Вы же, вроде, на другом сейчас мероприятии должны быть...

— Ну, Дашка, иным мероприятиям стены не помеха, — обнимая Олесю одной рукой, второй вампир приобнял и Дашу, разглядывая ее с благодушной улыбкой. — Ты, я надеюсь, не одна здесь бродишь?

— Нет, что Вы, мы с друзьями, — она махнула кому-то рукой. Несколько рук поднялось ей в ответ.

— И что же вы пьете-то у меня с друзьями с утра пораньше?

— А мы не с утра, мы с ночи, — Даша, похоже, только сейчас вспомнила о баночке с недопитым коктейлем, зажатой в руке. И даже чуть дернулась, чтоб спрятать ее за спину. — И вообще, Вы мне на завтра сами выходной дали. А послезавтра Вас не будет, Вы...

— Иди уже, развлекайся, — он только смеется. — И смотри, чтоб друзья до дома проводили, не броди в одиночку.

— Ага, — отпущенная вампиром, Даша почти мгновенно исчезает в толпе.

— Это... Ваша знакомая? — осторожно интересуется Олеся. Понятно, что его дела ее не касаются, но все же...

— Моя секретарша.

— А-а, понятно. Просто сейчас Вы такой... Сложно представить, что у Вас может быть секретарша...

— А у меня их три, и работы на всех хватает, — он кинул взгляд в толпу, высматривая Дашу, но уже, видимо, не нашел. Вновь обернулся к своей спутнице. — Тяжелая работа, Олесь, только звучит престижно... Вот и пьют порой, хоть и знают, что я ругаюсь.

— Не могу представить, чтоб Вы ругались. Мне кажется, что Вы очень добрый.

— Кажется, Олесь. Ключевое слово всей этой ночи — кажется. Не вздумай принимать всерьез... Мы еще танцуем, или идем отдыхать? Светает.

— Ну еще же не совсем светает, только чуть-чуть... — она испугалась, что сказочная ночь закончилась.

— А силы-то остались? — он не возражал, девочка ему нравилась.

И они танцевали еще, и еще, и еще, и снова...

— А почему она назвала Вас Тимофеем? Разве это вампирское имя? — все же поинтересовалась у него Олеся.

— Нет, человеческое, конечно. Так ведь и я сейчас человек. Для окружающих.

— То есть это — как псевдоним, да? Постоянный? Ну, то есть, каждый раз, когда Вы...

— В основном.

— А... настоящее Ваше имя... как?

— Этой ночью нет ничего настоящего, Лесенька. Просто ты и я. Вампир и дева. А может, и не совсем вампир... — он улыбался, отрицательно качая головой. Не скажет. Не то, чтоб это было особенно важно, но... жаль, что не скажет.

— Это только так говорится — "Вампирские ночи", — продолжил меж тем вампир. — А на самом деле ночь всего одна, и она никогда уже не повторится.

— Я знаю, — кивает она. — Я все понимаю, Вы не думайте...

— Ну и зачем тебе тогда мое имя?

Нет ответа. Есть вихрь музыки, танца. Есть его руки, прижимающие ее сильно и нежно, есть его губы, заставляющие забывать обо всем... Они танцевали до упаду... да, кажется так. Когда от усталости ноги перестали держать ее, а глаза стали закрываться прямо посреди танца, он поднял ее на руки и понес. Она плохо соображала, куда.

Запомнилось еще только, как она сидит на краю постели, а он аккуратно расстегивает многочисленные крючочки ее бального платья, помогает ей выпутаться из него... Она не чувствует ничего, кроме желания упасть головой на подушку. И падает, едва предоставляется такая возможность...

— Олеся! Олеся!

Нет, это жестоко, ведь только же прилегла. Голова чугунная, веки не поднимаются...

— Олеся, надо родителям позвонить, пока они на работу не ушли.

— Зачем? Они же знают, что я на Балу, завтра приеду... — да, кажется, завтра. Сегодня еще экскурсия, потом ночь в поезде...

— Да хорошо, если знают, Лесенька. Да только им на работу сегодня сообщат, что ты стала Первой Избранницей, их там чествовать будут. А я не знаю, откуда ваша "руководительница" информацию о твоей предполагаемой смерти взяла, не разбирался еще. Хочешь, чтоб тебя родители похоронили? Звони, рассказывай сама, что ты Избранница, но ты жива, здорова и завтра дома будешь.

Позвонила. С трудом попадая пальцами в нужные кнопки, с трудом подбирая слова. Сумбурно вышло. Может быть, потому что он рядом сидел, а признаться при нем, что она — Избранница, да еще его же...

— Мам, у меня все хорошо, я жива, у меня все отлично, ты не верь, ели что-то другое скажут... Да, Бал замечательный, все чудесно, я завтра приеду...

Он не выдержал, отнял трубку.

— Добрый день, дорогая Светлана, я хочу вас поздравить: ваша дочь стала Первой Избранницей Белого Бала...

Дочь упала обратно на подушки, не услышав больше ни слова. А он отправился на работу, дела не ждали. Бал завершен, надо убедиться, что все прошло без эксцессов, поблагодарить всех людей, участвовавших в его организации и проведении, дальше важная встреча в конторе, а еще разобраться, кто выдумывает сплетни про его Бал... Сон в списке мероприятий пока не значился. Ну да он и не человек, чтоб спать каждые сутки.

Вернулся лишь в середине дня. Олеся уже проснулась. Сидела на балконе и разглядывала цветущий сад в его внутреннем дворике.

— А что не спустишься? — он обнял ее сзади за плечи, легонько поцеловал в висок.

— А мне не в чем. Я что-то платье свое не нашла, только этот халат.

Халат — весь из тончайшего кружева, с подкладкой из невероятно гладкой переливающейся ткани — был очень красив, но едва ли годился для прогулок.

— Платье я в чистку отдал, а то первоначальный цвет оно уже полностью утратило. А в доме сейчас никого нет, так что можно смело гулять и по саду, и по комнатам хоть в халате, хоть без него. Я тебе говорил, но ты, должно быть, уже уснула. Выспалась хоть?

— Да, спасибо. А мы... где?

— У меня дома. Почти в самом центре Новогорада.

— Да? — она явно обрадовалась. — А я думала... Не знала, что вампиры живут в Стране Людей. Думала, только прилетают.

— По-разному. Кому как удобней.

— И это Ваш дом? Вот это все, и сад тоже лично Ваш?

— И дом, и сад. Когда живешь среди людей, хочется иметь островок спокойствия, куда не проникает суета с улицы.

— Здесь очень красиво. И необычно, — она кивнула на цветущий сад, на деревья с голубыми листьями. И с белыми, и с оранжевыми. И даже с обычными зелеными — но всех оттенков. И цветы, для которых она и названий не знала.

— Спасибо. Идем смотреть, что я тебе привез, — он увел ее обратно в комнату. — Твой диплом Первой Избранницы, — протянул. Официальная бумага, под стеклом, в рамке. — Твои белые лилии, — кивнул на огромный букет в напольной вазе. — Дар прекрасной деве от Распорядителя Бала, — он раскрыл и протянул ей коробочку с великолепнейшим гарнитуром: колье белого золота с украшенной бриллиантами крупной лилией по центру и серьги, выполненные в виде лилий поменьше. — Такой подарок получает каждая Первая Избранница Бала вот уже целых семнадцать лет. Ну а это, — он протянул ей коробочку поменьше, — лично от меня лично тебе. На память о прошедшей ночи, далекой от Бала и бальных танцев.

Маленькую коробочку открывала сама. Там оказались серьги и кольцо. Желтое золото, абстрактное геометрическое плетение. И россыпь изумрудов, таких... таких невозможно зеленых, словно...

Она порывисто обняла его, пряча слезы.

— Колье слишком шикарно, каждый день не оденешь, — он обнял ее и говорил, нежно поглаживая по головке. — А этот комплект сможешь носить хоть ежедневно. Если захочешь, конечно.

— Спасибо.

— Ничто не длиться вечно, маленькая, все заканчивается. Надо собираться.

Она кивнула, послушно отстраняясь.

— Здесь платье, — он протянул ей пакет. — К нему отношения не имею, девочки мои покупали. Но, надеюсь, что с размером мы не ошиблись. Твое бальное привезут чуть позже в гостиницу. Внизу для тебя приготовили завтрак. Как только поешь — поедем. У вас сегодня еще посещение Садов Сериэнты запланировано, если тебе понравился мой сад, там тем более понравится.

Он вышел — спокойный, сдержанный. Куда больше похожий на Распорядителя Бала, чем на "опасного парня" с которым она провела ночь. Она бросила взгляд на постель, на которой у них так ничего и не было и уже никогда не будет. Было ли ей жаль? Променяла бы она целую ночь сумасшедших танцев на "полчаса любовных утех и легкий укус"? Она не знала. Все отчаянно жаждут этих "утех", а вдруг?..

Нет. Она решительно тряхнула головой. Ради "а вдруг" в постель не ложатся, даже с вампиром. Будь ей это действительно нужно, она бы, видимо, не раздумывала... Он мудрый, он знает. Он видит ее насквозь. Потому и не предложил. И все планы свои сломал, чтоб подарить ей такую ночь, самую лучшую, самую...

А потом они вновь летели. На его машине, в самый последний раз. Их группа на экскурсию еще не подъехала, и он катал ее над Садами, показывая их с воздуха, рассказывая, что самый первый Бал прошел именно здесь, в Вампирских Садах. Но, поскольку Сады являются частной собственностью, договориться с хозяйкой о его проведении было едва ли не самым сложным из всего мероприятия. И он клялся тогда хозяйке, что лично восстановит каждый вытоптанный и сорванный цветок, и клятвы она не забыла. И восстановить заставила даже то, что и вовсе никогда там не произрастало, "но собиралось"... А он, сразу по отбытии трудовой повинности, отдал распоряжение о разработке проекта собственного здания — только для Бала, чтоб ни от кого уже впредь не зависеть...

Олеся смеялась, пытаясь представить это в лицах. Не очень понимая, правда, зачем ему было нужно восстанавливать все лично, почему не нанять бригаду садовников... Зато прекрасно осознавая, что он веселит ее этими байками специально, чтоб она не грустила накануне прощанья.

А дальше... все было как-то слишком уж быстро. Подъехал автобус с ее ребятами. Они опустились рядом. Охи, вздохи, восторженный гвалт... И вот Его уже нет, и только блестит на пальце золотое колечко с россыпью изумрудов, зеленых, словно его глаза._________________________________

Прошел месяц. Самый жаркий месяц лета, хотя для нее в тот год не погода была определяющей. Жизнь школьницы кончилась, сказочно красиво — но кончилась, а в новой, взрослой жизни еще требовалось себя найти. Ему тоже было чем заняться, и лица, и события мелькали перед ним привычным калейдоскопом. Но образ рыжей девочки в кристально-белом платье и со смертным ужасом во взоре в памяти не тускнел. Он чувствовал себя виноватым. Он убеждал себя, что вполне за все расплатился. Ночь безграничного счастья за двадцать минут кошмара. Но все равно чувствовал себя виноватым.

И месяц спустя он звонил в ее дверь. Сомневаясь в правильности поступка и буквально излучая при этом уверенность и обаяние.

День был воскресный, и дверь открыла мать. Чуть побледнела при виде его, даже чуть отшатнулась. Не от страха, нет. От осознания своей ничтожности перед его величием. Подобная реакция встречалась часто, он привык.

— З-д-ра-вствуйте, — попыталась выдавить женщина непослушными губами. — Такая честь...

— Добрый день, — он чуть склонил голову в приветствии. Еще успел заметить отца, подходящего ближе с безмерным удивлением во взоре.

И в него с размаху врезалась Олеська, прижалась всем телом, повиснув у него на шее и не находя слов. И почти отключаясь в волнах его ауры, захлестывающих ее изголодавшийся по вампирской энергетике организм.

— Привет, — он улыбнулся ей в волосы, обнимая крепко-крепко, скрывая от родителей ее слабость, пережидая приступ. Возникла пауза.

— Олеся, ты бы не висла так на нашем госте, — мать не выдержала первой. Ну да, приличия. Люди не видят суть, только картинку. Но посвящать в детали он никого не собирался.

— На своем госте, — спокойно поправил вампир. — И она бы не висла, если б я ее отпустил. Или это мне замечание?

— Нет, что вы, я просто...

— Я бы хотел поговорить с вашей дочерью наедине, если Вы не возражаете.

— Да, конечно. Проходите в большую комнату, вам там будет удобнее.

— А Олесина какая? Маленькая? Я предпочел бы ее.

— Да, конечно. Конечно.

С трудом оторвавшись от вампира, Олеся проходит три шага до собственной комнаты. Почти твердо. Он следует за ней.

— Простите, — шепчет дева, едва он закрывает за ними дверь. — Это, видимо, нервы. От радости, — ей неловко за свою вспышку, они все же... не так близки. Да, они танцевали... и не только, но это был Бал, там свои правила...

— Не совсем нервы, солнышко. Энергетическое голодание. Общение с вампиром еще ни одному человеку даром не прошло. У чуда есть цена.

— Да... — Олеся вспоминает, как тяжело ей было первые дни после Бала. Но она не жалела. Никогда, ни единого дня.

Она поднимает голову, чтобы взглянуть в его глаза. Просто проверить, такие ли они изумрудно-зеленые, как ей запомнилось. Или это она потом сочинила.

Не сочинила, нет. Эта яркая солнечная зелень. И тепло, и свет.

А говорил, не придет. Никогда-никогда. А сам пришел. Прямо к ней домой. Обманул. Она счастливо улыбается, даже не осознавая этого.

— А Вы...

— А я узнать хотел, как ты тут живешь. Определилась уже, чем дальше займешься? Учиться будешь, работать?

— Да, я... — она смущается, отходит от него прочь. Вцепляется в свой письменный стол, словно ища у него поддержки. — Я в Институт Управления поступила. В Новограде, — отчаянно признается, будто в холодную воду прыгает. — Меня с дипломом Бала почти без экзаменов приняли. Смешно, да? За танцы — и в институт... Вы не подумайте, я в школе хорошо училась, очень. Но просто тех, кто хорошо учился, много...

— А взяли тебя? Не переживай, так бывает. От этого ты не становишься менее достойной. А хорошие чиновники стране всегда нужны. Не меньше, чем люди других профессий. Так что учись, старайся. Окончишь институт одной из лучших — я тебе и работу хорошую помогу найти, по старой дружбе. В каком-нибудь министерстве, хочешь?

Не хочет. Он догадался, конечно, но пусть лучше скажет об этом вслух.

— А если... а если я закончу самой лучшей на курсе, Вы меня не возьмете к себе секретаршей? Если у Вас их три, ведь рано или поздно какое-нибудь место освободится?

— Нет, Лесь, не возьму. Даже если будешь лучшей, даже если освободится место, — он видел, как она потухает, как безумная, отчаянная надежда, фантазия, которой она изводила себя целый месяц, умирает, оставляя место апатии. — Не возьму, Олесь, — повторил он твердо. — Это работа тебе не подходит. Совсем.

— Но я могу...

— Я — не могу. И хватит об этом. Я, собственно, о другом приехал спросить. Послушаешь?

— Да, конечно.

Конечно. А сама даже не смотрит, стол свой письменный разглядывает.

— Я, Олесь, со следующей недели в отпуск ухожу. Ближайший месяц собираюсь отдохнуть от дел и забот... Поедешь со мной?

— З-за Бездну? — и счастье от того, что позвал, так отчетливо мешается в этом вопросе с ужасом от того, куда он позвал. "За Бездну". Ну конечно, где еще отдыхать вампиру.

— Леська-Леська, — он обнимает ее за плечи, прижимает к себе. — В секретарши она собралась... Ты не поверишь, солнце мое рыжее, но я далеко не первый вампир, собравшийся отдохнуть в компании человека. Дорогого человека, чья жизнь ценна безусловно, просто потому, что она есть. И потому в Стране Людей давно созданы места, где комфортно и людям, и вампирам. Вот в одно из таких мест и зову. Так как?

— Я... конечно, я даже мечтать о таком...

— Жить со мной придется, Лесь. Поцелуями не отделаешься.

— Да, я понимаю, я... — она отворачивается к окну, смотрит на двор, где прошло все ее детство. — А знаете, меня все спрашивали о той ночи. И я даже пыталась рассказывать, но... очень скоро я поняла, что всех интересует только про секс... ну, почти всех. И я... им врала, всем. Рассказывала, что все было, и было просто... потрясающе, непередаваемо, божественно. И знаете... я бы хотела узнать, как бы оно все было... не вообще, с Вами. Именно с Вами. И чем больше я об этом рассказывала, тем... глупо, да?

— Нет, — он чуть сдвигает ее косичку и целует девочку в шею. Нежно-нежно, и прислушивается, как она замирает, будто пойманная в силки, как бегут мурашки, как загораются глубоко у нее внутри искорки удовольствия. — Будет хорошо, маленькая моя, ты не разочаруешься. Вот только за каждое "хорошо" придется платить своей кровью, тут уж ничего не поделать.

— Да, я знаю, нам объясняли.

— Ну, наобъясняли вам там такого, что у меня до сих пор волосы дыбом стоят, — улыбается он. — Крови буду брать немного, уже к утру все будет в полном порядке. К тому же место, куда мы едем, официально — санаторий, специализирующийся как раз на проблемах крови, там высококлассные врачи, все необходимое в экстренных случаях оборудование. Со здоровьем проблем не возникнет, я обещаю.

Она кивает, слишком взволнованная, смущенная. Она поедет с ним в отпуск. Целый месяц. С ним. Наедине.

— Там конюшня большая, — рассказывал он меж тем. — Умеешь ездить верхом? А учиться будешь?.. Вот и славно. Буду катать тебя на лошадке, водить вечерами на танцы. А жить будем в отдельном домике у самого края леса... Договорились?

— Да, — она почти шепчет, боясь спугнуть свое счастье.

— Хорошо. Тогда к прозе жизни. Завтра сходишь в нотариальную контору — в любую, какая больше понравится — и оформишь контракт на мое имя...

— А... Ваше имя?

— Я дам визитку. Собственно, ничего сложного там нет, — он вынул из кармана белый картонный прямоугольник, но прежде, чем она успела рассмотреть надпись, перевернул ее оборотной стороной вверх, положил на стол. — Смотри, здесь пишу: "форма N3 А", и даты: "с 30 июля до 29 августа", — и он заверил написанное своей размашистой подписью. — В конторе говорить ничего не надо, просто отдашь им визитку, и они оформят контракт. Форма N3 — это на месяц, вариант А подразумевает, что ты даешь свое согласие на сексуальные отношения и кровопитие, а я обязуюсь беречь твою жизнь и здоровье, не покушаясь на твою свободу, как физическую, так и гражданскую. Внимательно прочитай, прежде чем подписывать, чтобы никто ничего не напутал, договорились?

Она послушно кивает.

— Свой вариант я получу по почте в течение суток, и буду знать, что ты точно решилась и уже не передумаешь. В пятницу после работы за тобой залечу. Так что оформишь документы — и начинай собирать чемодан.

Он целует ее на прощанье и уходит — элегантный, уверенный, стремительный. А она долго сидит за столом, не веря своему счастью, и гипнотизирует взглядом маленький кусочек картона. Его имя. То самое, что он отказался ей назвать в ночь Белого Бала, сославшись на то, что их отношения — не более, чем иллюзия. То самое, что она целый месяц пыталась подобрать, выискивая по библиотекам все известные вампирские имена, и мысленно "примеряя" их "своему" вампиру. То самое, что теперь он ей отдал.

Достаточно протянуть руку и перевернуть его визитку.

И на этот раз все будет взаправду. Уже взаправду. Но разве есть на земле хоть что-то, чего она хотела бы больше?..________________________________

P.S.

А 'первый танец' мог бы быть таким

Или таким

Но он был каким-то еще...