Мексиканец

Все-таки она не была Турандот в понимании Дюка. Скорее, Надеждой Петровной, которая инстинктивно приняла всё, как есть, не задавая неловких вопросов. Или сделала вид, оставшись в обычном веселом режиме, не изменив никому. За это одно можно быть благодарным.

Почему— почему...

Потому что, упав на диван в свободной от подросткового хлама квартире, Дюк привычно вытягивал ноги. О драке не думалось — полусидя, он наблюдал за часами, считавшими вечернее время. Но недолго.

Хозяин садился, клал ему руку на живот и спокойно спрашивал:

— Хочешь?

Не дожидаясь ответа, он тянул молнию джинсов, теплой ладонью скользил под тесные плавки, а лицом утыкался Дюку в плечо. Дышал в шею, делал чутко и ловко, настойчиво, нежно. Перехватывал уже налитое, высвобождая из вспотевшего плена, пальцами сопровождал кровоток, лакируя душистой прозрачной смолой набалдашник. Знал, как сжать, когда сделать оттяг, с легонькой болью, повыше, а потом по-спортивному, в темп. После всего — чуть помучить, до конца, не бросая.

Дюк запускал руку в его светлые волосы, придерживал голову, прижимая к себе, безмолвно просил — 'не смотри'. Задирал повыше футболку — чтобы не испачкать. Вспоминалось вдруг: 'Пидары'. Но как-то не трогало.

Сам он тоже не видел, обещая себе в какой уже раз — всё, последний. Но, начав задыхаться, всегда понимал, что отказаться от теплой и сдержанной нежности, от родного аромата пшеничных волос он уже никогда... черт... не сможет.