| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Итак, во-первых, получить максимум информации, используя все возможные на данный момент каналы ее поступления: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус... Тьфу ты, мне что, Николая Георгиевича лизать теперь? Или кусать? Ага, кусь-кусь, Витек, кусь-кусь. Глаза заволокло легкой дымкой, а помнишь, Витек, как мы ничтоже сумняшеся потрошили всякую высокотехнологичную (читай: помоечно-свалочную) на тот момент времени, конечно же, технику, нет, Витек, ты помнишь те почти средневековые инквизиторские кусачки и наш боевой клич "кусь-кусь"? Тэк-с, опять меня не туда заносит. Что там на первом этапе, зрение? Ага, открываем свои бесстыжие глазенки, включаем автофокус или как там еще аккомодация глаз называется, обводим оными помещение. Что-то мешает? Удаляем мешающий фактор, видимость 100%. Ух ты!!! Отброшенным мешающим фактором были тяжелые толстолинзовые очки, ешь твою бокситовую медь, мля... Ладно, оценка значимости данного фактора потом, все потом...
Быстрый панорамный взгляд зафиксировал предельно четкую картинку, соответствующую основным узловым точкам воспоминаний о кабинете физики, в школе, которую, нет не построил Джек, а которую я когда-то с огромным удовольствием посещал. Зря не верите, нашу школу с удовольствием посещали даже троечники, о двоечниках ничего сказать не могу, у тех всегда были какие-то потусторонние мотивы поведения, абсолютно неадекватные даже той нереальной советской действительности.
Тэк-с, в классе человек двадцать. Хорошо помню, что в возрасте тех малолеток, коих я имею удовольствие наблюдать, нас в классе было существенно больше. Эрго, еще один мгновенный взгляд за окна, по причине ранней весны часть класса либо болеет, либо, опять же, по причине той же весны откровенно сачкует. Как я помню, объединение параллельных классов произошло после восьмого класса.
Тэк-с, а какой год? Взгляд на доску, ну не мастер я определять возраст людей по внешнему виду! Смотрел я недавно советский документальный фильм примерно этого периода, там дедушка с бабушкой говорили с экрана, что им типа по сорок лет, это как? Я в свои пятьдесят выгляжу перед ними пацаном, это как?
Хватит! Лирика потом, уже прошло пять секунд, а я молчу, это провал, товарищ Исаев, это тридцать восемь утюгов на одном из подоконников Блюмен-штрассе, Цветочной улицы, то бишь, господин штандартенфюрер Штирлиц!
Что там на доске? Ага, первое апреля, прикольно, конечно же, но нам это пока еще мало что говорит. Ага, тема про электричество, лабораторная работа, а на учительском демонстрационном столе стоит хорошо известный мне серый высоковольтный разрядник с двумя сверкающими металлическими шариками. Тренированная память с хорошо структурированным чердаком услужливо подсказывает: "высоковольтный преобразователь на основе двухтактного блокинг-генератора с умножением выходного напряжения до 30 киловольт". Угу, понятное дело, не совсем шокер, но для легенды сгодится. А в остальном получается программа седьмого класса советской школы, то есть, короче говоря, на дворе 1978 год от Рождества Христова. Ну, про Рождество Христово я для красного словца ввернул, если честно, ведь, ясен пень, что дата нашей эры и не от Сотворения Мира.
Что там дает слуховая информация? Отдаленный топот из школьного коридора: у кого-то из нерадивых педагогов урок уже закончился и этот кто-то в ущерб работе коллег решил выпустить своих джинов из бутылок и Пандор из их ящиков несколько раньше. Скоро, значица, звоночек, что тоже мне на руку для сбора информации и ее спокойного осмысления в каком-нибудь школьном закутке.
Обоняние? Соответствует наблюдаемому мной временному периоду. Впрочем, судя по специфическому запаху, в школьную столовую в очередной раз завезли котлеты из кабанчика, которого забыли вовремя кастрировать. А может быть, кабанчик при жизни плодотворно трудился на своей свиноферме, успешно осеменяя своих свинячьих подружек, а потом заболел или попал в нехорошую историю, из-за чего его и того... Стоп, хорош там с зоофильными фантазиями, дальше! Осязание? Ну не малолеток же мне четырнадцатилетних мацать, уважаемые читатели, дабы по размеру грудей одноклассниц или по юной гладкости их кожи определять их ориентировочный возраст и степень полового созревания, ну что вы в самом деле, господа. Вы мне еще посоветуйте тщательно осмотреть им зубы на наличие стертостей и потертостей, мол на каком корму их преимущественно держали, а также обязательно ощупать их круп, не сбил ли кто в детстве, ненароком, педофилы недорезанные.
Тэк-с, что там у нас, во-вторых, уже с большей уверенностью подумал я, приступая к анализу собранной информации. Результаты проведенного анализа глубоко не радовали, нет, господа, абсолютно не радовали. В свое время я прочитал множество фантастической литературы разного уровня научности на тему так называемого "попаданства". Проще говоря, это многочисленные и самые разнообразные сюжеты о том, как некто попадает, опять же, самыми различными способами в другой мир или другое время. Вероятно, именно по этой причине своей относительной психологической подготовленности я почти на все сто процентов понял: я попал, причем всерьез и, по всей видимости, надолго. Оставалась ничтожная вероятность того, что все это какой-то удивительно реалистичный сон. Кто, хотя бы раз, испытал на себе осознанные сновидения, тот прекрасно знает, какими сверхреалистичными могут быть такие сны.
— Марик, с тобой все в порядке? Прости, мне пришлось тебя малость по щеке, гм, у тебя ведь глаза вдруг закатились, ну и, вообще, ты...
Виноватые глаза Николая Георгиевича продолжали пытливо смотреть на меня, а его руки нервно теребили теннисный мячик — один из его педагогических аксессуаров, потом как-нибудь расскажу об этом, если еще будет это "потом".
— А еще губищ-щ-щи у Марика посинели, ващ-щ-ще, класс-с-с!!!
Истошно-восторженный крик Вовки Чернышевского заставил всех, как это часто бывало у нас в классе, сначала вздрогнуть от неожиданности мальчишеской экспрессии, а потом облегченно расхохотаться от явной ее неуместности. Вовка, в свою очередь, поначалу обиженно засопел, надулся и покраснел ярче своих веснушек, но вскоре уже и сам заливался звонким смехом вместе со всеми.
Тут, наконец-то, прозвенел долгожданный звонок и Николай Георгиевич легким кивком отпустил всех, забыв даже про обязательное домашнее задание:
— Урок окончен, все свободны! Марик, останься, пожалуйста, — угумс, это тоже знакомо, типа, а вас, Штирлиц, я попрошу остаться! Ничего, многоуважаемый наш Николай Георгиевич, легенда у нас давно, секунд пять как готова.
— Марик, так что с тобой такое было? Сережа, а ну-ка, закрой дверь с той стороны!
Дверь кабинета с готовностью захлопнулась, спрятав за собой хитрющую мордашку Сереги Швецова — еще одного друга моего детства — собутыльника, сокурильника и сопрогульникаа, предоставившего мне несколько дополнительных секунд драгоценного времени для достижения состояния полной сосредоточенности. Я ведь не хочу попасть в дурку, верно?
— Так ведь, это, Николай Георгиевич, меня током как шар-р-рахнуло, вот! Сами ведь, знаете, Николай Георгиевич, тридцать киловольт даже при малой силе тока мало не покажется. А если, Николай Георгиевич, мощность там еще рассчитать или средневзвешенную физиологическую убойность, Николай Георгиевич, то...
Мои новейшие американские нейролингвистические плетения третьего тысячелетия с гипноритмическими вплетениями имени целевого реципиента просто-напросто не возымели никакого воздействия, столкнувшись с добротной советской школой педагогического противодействия:
— Марик, Марик, постой, какие, нахрен, тридцать киловольт? Ты, вообще говоря, характеристики школьного лабораторного блока питания хорошо помнишь? Ты ведь, по идее, лучше меня, даже, должен их помнить.
И только тут я, впервые за все это время, опустил глаза на пространство стола перед собой. Млять, аналитик кукуев!!! Среди разбросанных проводов, вольтметров-амперметров и прочих сопротивлений, гордо красовался БПЛ-1, то есть "блок питания лабораторный, модель первая" напряжением 4 Вольта, не способных сколько-то ощутимо долбануть даже рыжую степную муху, не говоря уже о пресноводных креветках...
Глава 4
Казахская ССР, Тургайская область, средняя школа поселка Тасты-Талды,
01 апреля 1978 года, суббота.
Тело, впернутое в воду,
Выпирает на свободу
Силой выпертой воды
Тела впертого туды.
(Народное творчество)
Я нервно вышагивал по одной из школьных рекреаций, отсчитывая свои легкие шаги. Легкие, потому как мои новые шестьдесят кило против девяносто восьми с половиной, оставшихся в прошлой, нет, в будущей, да, блин, пох в какой жизни.
Раз-два-три-четыре-пять, остановился, подумал, пять-четыре-три-два-один. Стою, заново все переживая и рефлексирую. Повернулся. Раз-два...
— Марик, да завязывай так переживать! Пошли, лучше, покурим, нах, уши пухнут, а перемена кончается скоро, а?
Все это время рядом со мной, как всегда, семенил, быстро перебирая ногами, мой верный Санчо, Серега Швецов, то бишь. С искренним сочувствием глядя на меня снизу вверх, он как-то странно хмыкнул и, воровато оглянувшись (во, блин, интуиция) достал откуда-то из своих многочисленных внутренних карманов школьного пиджака плоскую пластиковую бутылочку с надписью "Шампунь яичный". Привычным движением взболтнул, ловко свернул винтовую пробку и протянул флакон мне под нос.
— Серый, да ты чо, гребнулся? Или "Джентельменов удачи" насмотрелся? Не буду я пить шампунь, а тем более — яичный, мне щас для всего тела нужен, ханыга!
От ханыги слышу и, вааще, сам ты три года не умывался! Точно не будешь, Мартель-ага? Ну смотри, тебе предлагали, уважаемый!
Флакон изменил направление своего движения и нарочито медленно поплыл уже по направлению к его демонстративно приоткрытой пасти. Впрочем, как всегда, мои руки уже получили сигнал от моего носа, волшебным образом минуя стадию мозгового осмысления, рванулись на перехват и вот, отличный очищенный самогон живительным потоком полился, игриво взбулькивая в мою, не совсем привычную для этого, подростковую глотку.
— Ы-у-у! Ы-у-у! Ы шо цэ було?! — да, забыл сказать, да и случая подходящего пока не было, что в состоянии физиологического стресса, типа батарею на ногу уронили или там откормленный кошак со шкафа точно между ног сиганул, одним словом, понятно когда, я начинаю выражать свои эмоции исключительно на сторонних для меня языках. В этот раз не повезло украинскому суржику. Не, ну а на каком еще языке можно тихо, но выразительно излить посильно крик души четырнадцатилетнего подростка, в которого влили грамм эдак сто пятьдесят семидесятиградусного народного виски?! Да хоть текилой или ромом самогон назовите, все одно, самогон был и останется самогоном. Хошь односолодовым, хошь двенадцатилетним, но — самогоном.
— Ну как? — в этом простом и коротком "ну как", исходящем от моего н-н-настоящего др-р-руга, было столько искреннего участия и тревоги, что я, пятидесятилетний сентиментальный мужик, чуть не пустил слезу. Впрочем, другой "я" — циничный подросток с кашей суровой уличной романтики вместо мозгов в голове, решительно взял ситуацию под свой личный контроль, ответив так же просто, коротко и сурово:
— Норма, Серый, норма.
Только после этого Серега довольно кивнул и сам лихо отхлебнул из флакона, отнюдь не обижая себя, но и не мелочась. Заранее подготовленный, в отличие от меня, к коварной крепости своего напитка, он только довольно хрюкнул и занюхал рукавом влитый в себя ароматный букет. Затем так же ловко ввернул пробку и опять, уже насмешливо спросил:
— Ну чо, пошли курить или кабанятиной недокастрированной закусим?
— Ты про столовую, Серый?
— Ну да, а, ладно, ну ее нах вместе с рыжими мухами.
— Вот и я так думаю.
Так, весело, но, в то же время, ни о чем разговаривая, мы уже прошли мимо дверей злополучного кабинета физики, когда оттуда донеслись странные звуки. Будучи от природы крайне любопытными, мы с Серегой приникли к двери: он — глазом к замочной скважине, а я — ухом к щели у верхнего навеса левой створки.
— Бу-бу-бу? — доносился из-за двери вопрошающий голос Николая Георгиевича.
— Бе-бе-бе! — проникновенно отвечал ему по-мальчишески ломающийся басок.
— Витька Коноплязев, кажись. — едва слышно прошелестел Серега.
— Точно он, таким голосом он обычно лапшу вешает, дай позырить! — с этими словами я дружелюбно отпихнул Серегу, забыв за сорок лет о разнице в нашем весе. Корешок нелепо взмахнул руками и судорожно вцепился в меня, чтобы не упасть. В поисках дополнительной точки опоры мне, в свою очередь, пришлось опереться о дверь, в результате чего та натужно затрещала и сказала "Кр-р-рак!!!"
Мы суматошно отскочили от двери, пытаясь на ходу сделать вид, типа мы тут ни причем и, вааще, мимо проходили, однако же было уже поздно, ибо дверь стремительно распахнулась, явив нам рассерженное лицо нашего физика.
— Мальчики, вы что тут делаете, а?
— Да мы тут, Николай Георгиевич, короче, это...
— Балду гоняем! — заговорщицким шепотом услужливо подсказал мне Серега.
— Бал... — с готовностью подхватил было я, но тут головные шестеренки моего окосевшего мозжечка наконец-то со слышимым скрипом провернулись и я мгновенно заткнулся, с возмущением уставившись на малолетнего козла-провокатора. Не, ну надо же так вестись на реально детские подставы!
— Ага, то, что вы мимо просто проходили и, вообще говоря, тут совсем ни причем, это я уже понял. Александр Македонский тоже был великий полководец, но зачем же двери ломать? Хотя, давайте, мальчики, заходите, заходите, только дверь за собой прикройте, если совсем ее не сломали. Мне почему-то кажется, что ваше присутствие лишним не будет. Товарищу своему окажете, так сказать, моральную поддержку. Я совсем перестал что-то понимать сегодня!
Мы с Серегой в начале с преувеличенной готовностью ломанулись было в класс, как, вдруг, остановились как вкопанные, глядя на сидевшего там Витька вытаращенными от изумления глазами. Уверяю вас, было на что таращиться.
Еще один изрядно помолодевший друг моего детства сидел за последним столом, у окна, тоскливо взирая на разбитые останки лабораторного блока питания все той же, недоброй памяти, первой модели, а на его лбу красовался роскошный такой фингал цвета спешно поспевающей сливы.
— Витек, ты чо? — вырвалось у меня за неимением ничего более подходящего к случаю. Серега промолчал, но его выдавали трясущиеся плечи и лицо, старающееся из последних сил сдержать прорывающийся на волю радостный ржач. Хлебом его не корми, дай только приколоться над чужим горем. Ничего тут с ним не поделаешь, здоровый отроческий цинизм. Повернувшись к Серому, я уж было собрался шутливо долбануть того по спине, трансформировав, тем самым, внутренний ржач во внешний кашель, типа поперхнулся пацан, с кем не бывает!
— Кто я?! Где я?! Что со мной?! Какой год?! — после этих слов Витьки, буквально прокарканных им каким-то хрипло-булькающим голосом с потусторонними обертонами, наступила самая настоящая немая сцена. Николай Георгиевич замер у двери соляным столбом, моя рука так и осталось висеть за спиной Сереги, а тот забыл дышать, постепенно наливаясь краснотой надутых щек.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
