Глиняный рай, часть 1. Как куры в ощип (общий файл)

ГЛИНЯНЫЙ РАЙ

Сальваторов Мартель Агдамович

Часть 1. Как куры в ощип

Пролог

Казахская ССР, Тургайская область, Жанадалинский район,

01 апреля 1978 года, суббота.

Все святые загуляли,

Видно, бога дома нет.

Бог уехал за границу

И не будет сорок лет.

(Народное творчество)

Сэлынай, рыжий Бог целинных чертогов, благочинно сидел на невысоком пригорке, редком в этой, качественно распаханной Тургайской степи. Отхлебывал вкусный арак, настоянный на пресноводных креветках и, тихо мурлыкая, млел от тяжести неадекватных образов, наполнявших его божественное суглинистое сознание. Сэлынай — это было то маловразумительное, хотя и чем-то невыразимо для него приятное, ласкающее божественный слух, имя, которое дали ему местные его поклонятели. Или поклонники? Поклонщики, а может быть и всякие полковники-подполковники? Да хрен его знает, как будет правильнее!

Наверное, по аналогии с Домовым, фонетически правильнее и толерантнее было бы его называть Целинным или, к примеру, даже Сэлынным, однако в силу своей восточной ментальности и не менее восточного происхождения, скуластый и узкоглазый Сэлынай принципиально оставался именно Сэлынаем и не как иначе, шайтан задери его рыжую патриотическую задницу!

Рыжий Бог Степной — так поэтично, а если быть до конца политкорректным, то, на самом деле, конечно же, по-акынски, он любил называть себя, ибо эти земли буквально взывали к нему так себя называть на всех мыслимых и немыслимых языках этой сказочной казахстанской долины своим изумительным цветом желтой неотлепимой глины и, присутствующих в ней, таких же неотлепимых люминиевых руд красноватого оттенка.

Честно говоря, уважаемые читатели, что такое люминиевая руда, Сэлынай толком не знал, но зато очень ярко представлял себе это, присутствуя в качестве дежурного эгрегора (коллективного сознания, то бишь) на завидно регулярных пирушках машинистов огромных шагающих экскаваторов Тургайского рудодобывающего предприятия, когда те (машинисты, понятное дело, а не сами экскаваторы) ежемесячно обмывали свои авансы и получки.

Ну, так вот, по опрокидывании некоторого числа зачетных граненных стаканов рабочая гордость советских экскаваторщиков чаще всего коллективно глючила огромных огнедышащих птиц серебристого металла или некий, сверкающий тем же металлом, ядрен-батон, падающий на некую красивую белоколонную юрту, находящуюся где-то за синим морем, белой пеной и поздно-волосатым флагом.

Именно так, не звездно-полосатым, как могли бы вы подумать, уважаемые цивилизованные читатели, согбенные под тяжким бременем белого человека, горячие поклонники творчества мистера Киплинга и хера Ницше, а поздно-волосатым, как мнили они, сущности неизмеримо более высокого порядка, то есть новая историческая общность — советский народ, как назвал их лично товарищ Генеральный Секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев.

В богатом воображении сих достойнейших представителей советского общества упомянутая юрта чудесным образом превращалась в гигантский степной гриб, а они (экскаваторщики, ясный бантик, а не экскаваторы) неистово орали при этом что-то про Кузькину Мать, смачно давя и растирая дымящиеся окурки "Беломора", "Примы", " Астры", "Ватры", "Джетысу", "Севера", "Прибоя", "Памира", "Казбека" ...

Понятное дело, что все это было, в основной своей табачной массе, говно известных советских брендов типа дровянистого "Тбилтабака", вонючего "Бакутабака" или водянистого "Моршанска" (не всем же курить алма-атинский табак) , но, тем не менее, говорят, что в Союзе маркетинга не было, а ведь я только слегка затронул самые дешевые и распространенные торговые марки безфильтровой табачной продукции того "застойного" периода, как обычно, завезенной накануне в продмаг Северного аркалыкского микрорайона!

На самом деле, все это было сейчас абсолютно неважно, ибо рыжий Бог степной Сэлынай, держа в левой руке своей складной стаканчик с фирменным степным араком, правою рукою тихонько...

— Эй-эй-эй!!!Вы чо там совсем охренели на своих уютных диванах, друзья мои, читатели-поклонятели? Это же Бог, хотя и степной, мля, а вы пошляки, ну ничего святого не осталось в людях... Короче, я продолжаю. Ну так вот, правою рукою рыжий Бог степной уже держал миленький такой косячок, вкуривая божественную травку. А спросите меня, господа циничные поклонятели, какую еще травку, как не божественную, мог вкуривать сам рыжий Бог целинных степей Сэлынай?!

Или спросите у самих себя, ибо ответ на сей вопрос найдете только в глубине своего сердца, господа многоопытные поклонщики, какая еще трава, кроме степной, может носить право называться божественной?

— Сэ-лы-най... Пых-пых!!! Как много в этих звуках! Сэлынай — это не только девяносто восемь с половиной килограммов божественной сущности, как могли бы подумать господа-товарищи полковники-подполковники, но и миллиард пудов целинного зерна, ...

— Глюк-глюк-глюк, хрум-хрум-хрясь, а ничего так креветочный арак, особливо с хорошо прожаренными рыжими степными мухами, да под хорошую травку!

Между нами мальчиками говоря, Сэлынай ничуть не смущался, делая одновременно две, а то и три, предосудительные вещи разом, поскольку отдыхал Рыжий Бог Степной, как и весь советский народ, а также лично товарищ Леонид Ильич Брежнев, с чувством глубокого самоудовлетворения от хорошо выполненной работы. Миллиард пудов ценнейшего целинного зерна действительно был собран прошедшей осенью с его необъятных полей, несмотря на все старания партийно-комсомольских номенклатурщиков всех мастей, возрастов и национальностей, а озимые уже дружно взошли, обещая хороший урожай яровых и в этом году.

— Это я люблю. Но только в нерабочее время и под хорошую закуску. Знаете, я живу на лесопосадке. Там недалеко пруды, карагачи. Так хорошо! Сядешь в тени... Что, дети? Какие дети? Нет, никаких детей! Я ухожу подальше. И вообще не портю окружающую среду, равно как и прочие дни недели. После меня всегда чисто. У меня есть хороший приятель, Колотун-бабай (Дед Мороз, по-вашему), он вообще язвенник, ему ничего нельзя. Он приходит просто посмотреть, порадоваться за меня. Понимаете? Когда кусок целинного хлеба посыпаешь маковой соломкой, а сверху пресноводную креветочку...

Ну да, эгрегор, то есть, иначе говоря, коллективное сознание, он же — Бог, он же Гоша, тпр-р-ру!!! В этом месте божественное сознание Сэлыная было омрачено очередным напоминанием о его относительно недавно приобретенной шизоидности, вдоволь разбавлявшей его давно и прочно накуренные образы своими совершенно посторонними явлениями современной и не очень современной объективной действительности.

С откровенно недовольным видом Сэлынай привычно загасил косяк о каблук добротного, угольно черного, резинового сапога (сменял на свои рыжие сафьяновые у одного ушлого бригадира второй полеводческой бригады зерносовхоза Жанадалинский), бережно, не пропадать же добру, затолкал по-прежнему благоухающий (кто сказал вонючий?), хотя и изрядно обгоревший драгоценный кулечек в дальний уголок накладного кармана весьма теплого и страшно моднючего небесно-голубого ватника (еще один продукт сравнительно честного обмена на свою морально устаревшую, как его уверили, рыжую лисью шубу, но уже с бригадиром третьей полеводческой бригады).

Честно говоря, Сэлынай не знал, существует ли четвертая бригада или, к примеру, даже, пятая или, там, шестая. Более того, он никогда всерьез не задумывался над таким, откровенно глупым вопросом, как существуют ли, вообще, белковые формы жизни за пределами трижды благословенного Жанадалинского района. Дежурные посиделки с аркалыкскими рудокопами, конечно же, не в счет — ну что там можно увидеть из глубокого котлована, окруженного огромными бурыми отвалами, кроме вечного синего неба, далеких белых облаков и священного диска золотого солнца?

Однако, в одном рыжий Бог степной был твердо уверен: никогда и ни при каких обстоятельствах нога его божественная больше не ступит на территорию первой полеводческой бригады, причиной чего были весьма веские обстоятельства в лице чересчур ушлого и хулиганистого, даже по сегодняшним меркам, чубатого бригадира Хомяченко, откомандированного когда-то, вроде как, из-под самой хлебной Полтавщины, что на Украине.

Вспомнив последнюю, позорно им проигранную, партию в подкидного дурака, Сэлынай божественно выругался, в тридцать два так русско-украинско-казахских загиба (типа, акинаузен, ымать вашу мать, курметы жолдастар...), неумело сплюнул сквозь щель в передних зубах (щель возникла недавно, аккурат после пьяной драки с тем же Хомяченко) и зашагал, невольно подражая самопровозглашенному совхозному авторитету, широкой весенней степью, по-хозяйски разбрасывая первобытно-дикое, но тут же прорастающее многоцветье майских тюльпанов, подснежников там и всяких лютиков-семицветиков...

А хрен его знает, чего он там разбрасывал, этот рыжий Бог степной Сэлынай, ну не ботаник я, по чесноку! Можа лютики-тюльпаны, а можа и ржавые гайки с болтами или красивые патроны, знаете, с такими бронебойно-зажигательными и трассирующими пулями, кои найдут через века в этих трижды благословенных самим Сэлынаем местах долбанные сталкеры с еще более долбанутыми выживальщиками и прочими такими же "краеведами"!

Весна, весна катилась неукротимо-стремительным, колесно-тракторным домкратом по целинной Тургайской степи 1978 года...

Глава 1

Россия, г. Рязань, квартира мэтра Сальваторова,

31 декабря 2014 года, среда.

Порой бывает так паршиво,

Что даже чай не лезет в глотку.

И помогает только пиво,

Которым запиваешь водку!

(Народное творчество)

— ...А вот ты знаешь, Равик, я часто вспоминаю Тасты-Талды нашего целинного детства, Равик, и тяжелые килограммы рыжей неотлепимой глины на угольно черных резиновых сапогах, Равик, и привозную воду с этими подозрительно извивающимися червячками... Что? Ракообразные? Хрен с ними, пусть будут пресноводными креветками, ботаник, мля. А такой же подозрительный привозной хлеб с хорошо так прожаренными рыжими степными мухами, и откровенно тупых партийно-комсомольских номенклатурщиков всех возрастов и национальностей, Равик, и ....

— Что? Дрозофилы?! Какие, нахрен, дрозофилы, Рав?! Я же сказал, что рыжие степные мухи, а не мушки, что, в свою очередь подразумевает самые жирные и самые наглые мухи на всей территории как советского, так и постсоветского пространства, брат, не говоря уже о территориях угнетенных негров стран Европы, Африки, Австралии, Северной и Южной Америки... — пьяный всхлип, а дальше собравшись и с каким-то отчаянным воодушевлением:

— А с другой стороны, Равик, ты помнишь, Нет, Равиоль, ты помнишь весеннюю степь в каком-то первобытно-диком многоцветьи майских тюльпанов? А наших крутейших, даже по сегодняшним меркам, учителей, распределенных к нам со всего необъятного Советского Союза? А просто богатую, потому как никогда не попрошайничала, а отдавала, советскую школу? А... — новый пьяный всхлип.

— И, ва-а-ащщще, Равик, все чаще, вспоминая все это, мне иногда кажется, что это был какой-то невообразимый рай, Рав... Просто, мы тогда этого не понимали, Равиоль (хлюп-хлюп).

— Марик, а может это и был рай? — подозрительно трезвое, четко сформулированное, но непривычно лаконичное, несмотря на праздничный канун нового 2015-го года, замечание младшего брата заставило меня, как минимум, слегка насторожиться.

Для достаточно квалифицированного маркетингового аналитика, коим является Ваш покорный слуга, столь глубокомысленная сентенция из уст самого молодого побега нашей той, еще советской семьи, показалась мне так называемым аномальным отклонением, статистическим выбросом, если хотите.

Ну да, брат родной, ну да, талантливый российский поэт, широко известный в узких кругах, кхе-кхе-кхе. и все такое прочее. Но несвойственная ему оптимистичная философия Страны Дураков? Помните, когда Карабас-Барабас, в исполнении замечательнейшего советского актера Владимира Этуша, сидит, счастливо играя на тубе, а за дверью гроза, ливень и мокрый Дуремар?

— Это просто праздник какой-то! — и дальше на тубе наяривает...

Впрочем, я тогда ни сном, ни духом не ведал, через что пришлось брату пройти в свое время, прости Брат, прости. Прости, брат, тихое печальное сумасшествие созерцанья унылых уральских закатов, пусть даже если те же уральские рассветы ты предпочитал сладко проспать. Что поделать, детская еще особенность типичной хронической "совы".

Прости, мой младший брат, за твое истинно самурайское отношение к вопросам жизни и смерти, когда ты решил, что уже умер, а все остальное не имеет никакого значения, ибо нужно отдать долг жизни ныне живущим.

И я безмерно рад за тебя, Равиоль, что ты в глубине души своей нашел неведомые силы, встретил свою настоящую любовь, создал новую семью и, надеюсь, научился жить, думая не о себе, а о близких...

— А знаешь, опять сентиментально заканючил я, пытаясь собрать и глаза, и мысли, и лацкан рубахи (разговор шел по скайпу) в один цельный, как мне могло показаться на тот момент, чеховский образ,

— Марик, извини, мне тут с Данькой надо погулять.

Уместна отметить, что Данька — это младший сын брата Рава, такой же младший в роду, насколько и глубоко, пусть даже заочно, обожаемый всем кланом Сальваторовых. Заочно, потому как судьба-злодейка в лице бывших и нынешних руководителей постсоветского пространства разбросала нас всех по разным городам и весям всей нашей, когда-то необъятной, а ныне, сморщенной в отдельные бомжатские лоскутки, Советской Родины.

— И ты, Брут, м-м-м, в смысле -брат, панимашшш,

пробормотал я уже опустевшему экрану крайне неудобного широкорожного монитора, тщетно пытаясь вспомнить фамилии первых руководителей той далекой уже Тургайской области и такого же далекого советского прошлого.

Не скажу, чтобы это было так важно на тот момент, как я помню, но тщательно подвыпившее сознание упрямо требовало ясности и в этом оч-ч-чень даже принципиальном вопросе, а не токмо в отношении разноцветья каких-то там майских тюльпанов в далекой казахстанской степи.

Утерев рукавом любимого нитяного, а потому все и вся впитывающего, свитера набежавшую скупо-мужскую соплю (короче, Что набежало, то набежало), я с какой-то пьяной обреченностью типа, делай, что должен и свершится, то, чему суждено, достал свой многострадальный мобильный гаджет.

Кстати, не к ночи говоря, надобно бы отметить, что мой гаденыш, как я его за глаза, то бишь, за камеры сверхвысокого разрешения называю, та еще тварь высокотехнологичная, м-м-мля.

А как еще прикажете называть непонятно капризное компактное устройство с высокоскоростным 64-ядерным процессором и емким топливным аккумулятором, огребшее в ущерб семейному бюджету терабайтную память и, соответствующее программное обеспечение для не менее соответствующих интеллектуальных драйверов, стоившее мне трех недель ночных бдений?

Плюс, не стоит забывать о фонарике со сверхмощном лазерным светодиодом и правильном, с моей точки зрения, конечно же, информационном наполнении этих долбанных терабайт, буквально всосавших в себя научно-техническую и библиотеку, многожанровую подборку фантастики, ностальгическую программу телевизионных передач советско-перестроечного периода и, само собой любимую музыку времен моей молодости.

Нет, не подумайте, Бога или кого там еще на небе или под землей ради, я — не псих какой-то и не сдвинутый фанат портала "В вихре времен" и иже с ним. Просто, что есть, то есть.

С трудом, наконец-то, сфокусировав свои относительно не косые глазенки в одну мутную точку на знакомой со школы фамилии, стал вызванивать друга детства, бывшего одноклассника и, просто, хор-р-рошего человека — Витьку Коноплязева, проживающего совсем неподалеку — где-то там в Пронском районе.

— Марик, у меня тут..., короче, давай я чуть позже сам перезвоню!

Напряженно-электрические обертоны друга моего детства, пашущего вахтовым методом в каком-то мосто-отряде (хи-хи, блин, тоже мне метод, мля, бином Ньютона) подсказали мне, что с его свободным временем также не все настолько просто, как могло бы пожелать мое алкогольное эго.

— Демис Русос, м-м-мля, — язвительно заметил я подмигивающей мне настольной лампе, вяло прокручивая в памяти звенящий тревогой голос несостоявшегося телефонного собутыльника. Интересно, что там у него случилось? Опять, наверное, пьяного на ремонт высоковольтной подстанции послали. Ну, да хрен с ним! Вообще говоря, Витек — это такой же мой родной раздолбай советского ледникового периода, который до сих пор фанатично собирает на всех своих мыслимых и немыслимых электронных носителях, все что связано с нашим пубертатным периодом. Ну, типа. а что, если мы бы не были такими дятлами и лошариками? А что, если бы какая-нить сила там, божественная иль инопланетная, мля-нах, закинула бы нас со всем нашим послезнанием и гаджетами обратно в то время, нах-мля? Короче, если бы молодость знала, если бы старость могла, кхе-кхе-кхе...

— Дын-дын мля-ла-ла!!! — намеренно истошно заорал мой гаденыш, как всегда, в противовес моим умиротворенным мыслям и в самый глубокомысленный момент. Ну, не то, чтобы я в тот момент особенно и очень глубоко как-то мыслил в позе орла и в известном месте, к примеру, однако же, нельзя же так прямо и вдруг. Впрочем, в определенных жизненных ситуациях мои опорно-двигательные конечности, как и у всякого нормального русского человека способны действовать быстрее человеческой мысли.

— Это Витек, наверное! Рука тут же дернулась к мобильной трубе, быть может, самую малость быстрее, чем следовало бы. Как-то медленно, очень медленно, стал падать, буквально, задетый за живое стакан. Ну да, влага то в нем живительная, какой же он тогда может, по-вашему, быть, железяка стеклянная?

Так же медленно, как-то тягуче-лениво полилась драгоценная янтарная жидкость.

— Это последние граммульки, а время для бухалова уже далеко не продажное!

Мысль мелькнула и пропала. Еще быстрее мысли взметнулась вслед падающему осколку счастья другая рука. Подвела, нарушенная предпраздничными возлияниями, координация и в следующий момент произошло одновременно несколько маловероятных в обычной трезвой жизни событий.

Во-первых, на редкость электропроводящий гастролитический коктейль собственного изобретения пролился щедрым золотым дождем (о, Даная) на широкое основание настольной лампы.

Во-вторых, рука промахнулась мимо уже упавшего стаканоида и вцепилась, за неимением другой опоры, в многострадальное основание.

И, наконец, в-третьих, по всей поверхности основания лампы, как в каком-то дешевом зарубежном (прибалтийском) фантастическом фильме советского периода, заметались зловещие синеватые всполохи маленьких молний, а все мое тело потряс страшный электрический удар...

Глава 2

Россия, г. Рязань, реанимобиль скорой медицинской помощи,

31 декабря 2014 года, среда.

Одна, а не две у России бед есть -

только дороги, но коих не счесть.

На этих дорогах три типа колдоб:

Надолбы, выдолбы и... Долбоеб!

(Народное творчество)

— Раз-два-три, разряд!!! Шар-р-рах-х-х!!! Галка, мля, овца тупая, адреналин в сердце, мы его теряем, нах-х-х!!!

Голос, а скорее даже зычный бычий рев с явно командными оттенками, принадлежал грузному седому мужчине в белом халате с почти классическим фонендоскопом, свисающим с мощной шеи холодным блеском никеля и контрастной чернотой резиновых трубочек.

— Колясик, родненький, гониа!!!

В противовес седому мужчине, голос его молодой пергидрольной напарницы был тонким, с явно прорывающимися визгливо-истерическими нотками.

— Галка, хи-хи, ты чо, гребнулась, это же Канищево, ща колеса оставим тут, хи-хи!

Моим третьим, если можно так сказать, попутчиком был, по всей видимости, малость обкуренный, водитель реанимобиля скорой медицинской помощи, эдакий рязанский крепыш с какими-то неразборчивыми сине-зелеными наколками на по-шоферски натруженных волосатых руках.

— НАД-Д-Д-ОЛБ-Б-Б!!!

— Колясик, родненький, гони!!!

— Да не гони, а коли, дура, адреналин в сердце коли! Хотя, хм в самом деле, Колян, поднажми чуток, только, ради Бога, смотри куда едешь, не дрова везешь!

— Да кочка это надолбленная, хи-хи, Михалыч, Галка, хи-хи,...

Мля, что за нах, стебанный рок, сплошные окололитературные штампы, жеванный крот? Тело выгнуло, нет, не дугой, а какой-то немыслимой междворовой аркой, коих загаженных, облеванных и обоссаных так много в городе Рязани. Не подумайте чего, я взаправду люблю этот древний город, считая его второй своей малой родиной, где я, гонимый такой, обрел таки вторую жизнь. И пусть другие псевдопатриоты презрительно дуют свои голуботошные (или элгэбэтэшные?) губки при малейшем упоминании этого гордого имени. Пусть! Приезжайте в город Черноморск, товарищ Бендер, тьфу, блин, короче вы меня поняли кому и куда приезжать. И я покажу вам мою, повторяю, мою Рязань!

Пройдите как-нить утречком по благословенной, нет, не Москве, конечно же. по Рязани, само собой. И пусть хотя бы одна тени отца Гамлета, простите, повязанного с хитрованскими душегубцами дяди Хиляя, начнет мне визжать в лицо, что токмо прокаженная, понаехавшими басурманами, его Москва способна претендовать на звание благословенной и все такое прочее...

Пацаны и девчонки российские, их мамы и папы, их дедушки и бабушки, Рязань и, наверное, может быть не сотни, но десятки таких же маленьких городов еще хранят верность той еще России. Не той России, которую якобы мы потеряли, как утверждает некий весьма странный господин с говорящей фамилией и иже с ним.

Есть та еще Россия, в которой присягали мои предки настоящему русскому царю Ивану Васильевичу из рода Рюриковичей, прозванного за свой крайне толерантный нрав Грозным, честно кровеня обветренные степным суховеем, шершавые губы о булатную сталь остро оточенного царского клинка...

Все это я обдумывал, уже вися над всей этой живописной, во всех смыслах, командой, сопровождающей мои девяносто восемь с половиной килограммов живого (живого ли) веса, флегматично наблюдая за дружной работой. Есть три вещи, как гласит народная мудрость, за которыми можно наблюдать вечно: горящий огонь, текущая вода и, конечно же, как работают другие люди...

— ВЫД-Д-Д-ОЛБ-Б-Б!!!

— Колясик, родненький!!!

— Да кочка это выдолбленная, Галка, хи-хи...

— Хор-р-рош смехуечки, Колясик, Галка заткнись, мы его опять теряем, Еще р-р-разряд, Шар-р-рах-х-х!!! Шар-р-рах-х-х!! Галка, раз-два-три, быстрее, мать твою, на анализы говна тя сошлю, сука, в лабораторию кожвендиспансера!!!

— Михалыч, дык яж стараюсь, нах, мнеж как студентке мединститута практику у тя подписывать, Михалыч, родненький, хошь на передке дам те подписать?!

— Клиентам своим чмошным старайся так на Вокзальной улице в ботфортах и кожаных стрингах, млять твоя Тырновская, только помойся, а то шар-р-рахаться от тебя будут, шар-р-рах, Шар-р-рах-х-х, Шар-р-рах-х-х!!!

Если я как-то мог еще своим угасающим сознанием, но с искренним интересом прислушиваться к чисто профессиональной пикировке многоопытного рязанского эскулапа и его грудастой и задастой ассистентки Галки по поводу взаимоотношений их штатного электродефибриллятора с моей многострадальной проспиртованной тушкой, то в отношении почему-то заинтересовавших меня

доброй памяти неких высокотехнологических лабораторий я уже не успевал подумать ничего сколько-то конструктивно путного.

— Раз-два-три, тройной шар-р-рах!!!

С очередным, неоправданно злобным (довели таки бедного Михалыча) тройным электрическим треском мое тело вышибло из...

Стоп! Из чего и как мя таки вышибло?

— ! Не скрою от вас, уважаемые читатели, ибо не время скрывать, я, Сулейман ибн Дауд, практиковал самые разнообразные способы выхода из тела. Можно это и так называть, хотя есть огромные сомнения в том, что меня зовут Соломоном и я являюсь сыном благословенного царя Давида, мир их праху, конечно же.

Блин, какой только бред не может не придти в голову в пограничном состоянии? Чу! В углу скребет Мышь. Вопрос: кто такой Скр?! И кого он...

— Раз-два-три, шар-р-рах!!!

— День добрый, пане! Капитан Хомяченко, Полтавское управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков! попрошу выйти из машины, предъявить документы и положить руки на капот! — слова эти, бодро выпаленные скороговоркой на одном дыхании чубатым инспектором с непонятными знаками различия, повергли в состояние ступора не только бедного Коляна, но и всю дежурившую с ним сегодня медицинскую бригаду.

— Инспектор, а вы, вообще, сами-то понимаете, сколько правил и межведомственных инструкций сейчас нарушили? Я уже нее говорю о том, что полтавские органы, будь они внутренние там или внешние, меня никаким боком не колышат. Короче, я немедленно звоню в областное управление УСБ!

Колян отвлекся буквально на несколько секунд, доставая из нагрудного кармана свой огромный угловатый мобильник, а когда, матерясь и чертыхаясь, наконец-то, его достал, то на ночной рязанской дороге уже никого не было.

— То-то же, как коровы языком слизала! Удрал, ментяра хохляндская!

— Млять!!! Он не дышит!!! Колян, гони-и-и!!! Галка, коли-и-и!!!

Не, ну ладно там, типа Галка Михалычу или Колясику не дала, а я-то тут причем?!

Тело поплыло куда-то ввысь, а я, благостно лыбясь, сложил свои мозолистые (от клавиш комповских, конечно же) длани на широкой груди, материализовал в них некую, подобающую случаю, свечку (диаметром, эдак так, в черенок лопаты и длиной с четверть метра, о мои убогие юношеские фантазии), свечку и, готовясь к встрече с всевышним, забубнил послушно и благостно-гнусаво:

— Патер ностер, иже еси на небесех, санктифецетур имя твое, имже всех быша, о Великий Тенгри и все девяносто девять его добрых и не совсем, богов,, ом-м-м!!!

Блин! Господи, опять что-то не так? Можете негодовать сколь угодно долго по поводу корректности моих молитвенных экзорциссов, о мои братья по Вере от всех конфессий, однако, кто из вас смог прочесть самую простенькую молитву в пограничном состоянии блекнущего сознания? То-то же!

Понятное дело, по ходу моего поступательного (хорошо, не возвратно-поступательного, как в двигателе внутреннего сгорания) движения тут же нарисовался некий туннель (кто бы сомневался), далеко впереди зажегся божественный свет, подозрительно напоминающий светодиодный, и я медленно, но величественно поплыл к тому Свету...

Шурин мой, великовозрастный отрок такой, просвещая мя, такого же нецивилизованного, в свое время надавал мне кучу всяких забугорных (других просто не было, нет и не будет) эзотерических фильмов, по первой на видеокассетах, затем на дисках, а потом и просто, пересказывая их всех на добром русском слове, совместно запивая оставшееся невысказанное стаканчиками, не менее доброго российского бухла.

Здесь было бы уместно отметить, , дабы не гнать столь яро клячу моего грустного повествования, что в наше смутное время бухлом, то бишь раствором этилового спирта соответствующей концентрации и самого разного цвета, мы в России дозволяем себе называть любую 40-градусную парашу, со вкусом и без оного. Ибо священным именем "Водка" то, что продается ныне в любом российском магазине (или даже, прости Господи, в супермаркете) и по любой цене, называть не можно, если ты не прелюбодей, как со знанием дела поет Гребень.

Ну, так вот, начиная с "Полтергейста", поголовно все герои, героини и героины (?) упорно твердили там, типа не надо идти на свет, ага. Не помню, откровенно говоря, чи коня потеряши, чи евоного седока, чи шо, блин.

Не успел я обмусолить эту глубокомысленную мысль (мля, нах, опять тавтология), как строго посередине моего крайнего (да ладно, чего уж там, говори — последнего) пути нарисовался боковой проход. Тоже светящийся.

— Цвет? А хрен его знает. Однако же, судя по шероховатости, скорее, солоноватый, чем клетчатый. Млять!!! Соберись, тряпка! Причем тут шероховатость, эйдетик, нах?

К месту признаться, какой это был проход по отношению к руке, держащей (пожалуй, скорее уже державшей) ложку или что там другое, типа женской сиськи, к примеру, было уже не важно. Не то, чтобы в смысле моего состояния, а волей пославшего мя... Кстати, а кто и куда меня таки послал? Ур-р-рою, сволочь!!!

Короче, благополучно завершив не то правый, не то левый поворот, если не считать пары виртуальных шишек и ссадин, я очутился в не то, чтобы девственном лесу, сколько в весенней казахстанской степи 1978 года...

— Раз-два-три, разряд...

Глава 3

Казахская ССР, Тургайская область, средняя школа поселка Тасты-Талды,

01 апреля 1978 года, суббота.

Девки физику учили,

Отвечали у доски.

Меня еле оттащили,

Мы физически близки!

(Народное творчество)

— Шар-р-рах!!! — в качестве очередного, многострадального и, уж не знаю, какого для меня по счету шар-р-раха выступила по-немецки ухоженная, но от того не менее крепкая длань нашего физика Николая Георгиевича — учителя, наставника и, вообще, человека, во многом, когда-то, заменившего нам с Витькой не то отца, не то старшего брата, а скорее — старшего Друга. Не скажу, чтобы мы росли совсем уж сиротками бедными и неприкаянными, однако, нашим родным, и так называемым родительским комитетам в то время было как-то не до нас.

— Николай Георгиевич, мля, верните лучше, как там их, Михалыча этого и Галку с ееным многодолбанным электровибра..., тьфу, блин, электродепиля... Короче, морда-то у меня не железная, в отличие от Вашей грабли!

— Во дает! — стандартная, как правило, в таких вот нестандартных ситуациях, реакция Николая Георгиевича, сопровождающаяся ярко выраженным когнитивным шоком, подействовала на меня самым отрезвляющим образом. Как и в случае со стаканом, судьбоносно опрокидывающимся на электросхему настольной лампы где-то там и когда-нибудь там, мои мозги, а к счастью, на этот раз именно они, а не взбесившееся предметы окружающей материальной действительности, произвели четко определенную последовательность действий по алгоритму Деминга-Шухарта. Для тех, кто не в курсе, можете вспомнить Грэма Грина с его "Тихим американцем". Ну помните: "Информация-анализ-решение-действие"? Ну так вот, это упрощенная версия упомянутого мной алгоритма для американских "зеленых беретов", дабы те, принимая важные тактические решения, лихой придурковатостию своею не смущали начальство.

Итак, во-первых, получить максимум информации, используя все возможные на данный момент каналы ее поступления: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус... Тьфу ты, мне что, Николая Георгиевича лизать теперь? Или кусать? Ага, кусь-кусь, Витек, кусь-кусь. Глаза заволокло легкой дымкой, а помнишь, Витек, как мы ничтоже сумняшеся потрошили всякую высокотехнологичную (читай: помоечно-свалочную) на тот момент времени, конечно же, технику, нет, Витек, ты помнишь те почти средневековые инквизиторские кусачки и наш боевой клич "кусь-кусь"? Тэк-с, опять меня не туда заносит. Что там на первом этапе, зрение? Ага, открываем свои бесстыжие глазенки, включаем автофокус или как там еще аккомодация глаз называется, обводим оными помещение. Что-то мешает? Удаляем мешающий фактор, видимость 100%. Ух ты!!! Отброшенным мешающим фактором были тяжелые толстолинзовые очки, ешь твою бокситовую медь, мля... Ладно, оценка значимости данного фактора потом, все потом...

Быстрый панорамный взгляд зафиксировал предельно четкую картинку, соответствующую основным узловым точкам воспоминаний о кабинете физики, в школе, которую, нет не построил Джек, а которую я когда-то с огромным удовольствием посещал. Зря не верите, нашу школу с удовольствием посещали даже троечники, о двоечниках ничего сказать не могу, у тех всегда были какие-то потусторонние мотивы поведения, абсолютно неадекватные даже той нереальной советской действительности.

Тэк-с, в классе человек двадцать. Хорошо помню, что в возрасте тех малолеток, коих я имею удовольствие наблюдать, нас в классе было существенно больше. Эрго, еще один мгновенный взгляд за окна, по причине ранней весны часть класса либо болеет, либо, опять же, по причине той же весны откровенно сачкует. Как я помню, объединение параллельных классов произошло после восьмого класса.

Тэк-с, а какой год? Взгляд на доску, ну не мастер я определять возраст людей по внешнему виду! Смотрел я недавно советский документальный фильм примерно этого периода, там дедушка с бабушкой говорили с экрана, что им типа по сорок лет, это как? Я в свои пятьдесят выгляжу перед ними пацаном, это как?

Хватит! Лирика потом, уже прошло пять секунд, а я молчу, это провал, товарищ Исаев, это тридцать восемь утюгов на одном из подоконников Блюмен-штрассе, Цветочной улицы, то бишь, господин штандартенфюрер Штирлиц!

Что там на доске? Ага, первое апреля, прикольно, конечно же, но нам это пока еще мало что говорит. Ага, тема про электричество, лабораторная работа, а на учительском демонстрационном столе стоит хорошо известный мне серый высоковольтный разрядник с двумя сверкающими металлическими шариками. Тренированная память с хорошо структурированным чердаком услужливо подсказывает: "высоковольтный преобразователь на основе двухтактного блокинг-генератора с умножением выходного напряжения до 30 киловольт". Угу, понятное дело, не совсем шокер, но для легенды сгодится. А в остальном получается программа седьмого класса советской школы, то есть, короче говоря, на дворе 1978 год от Рождества Христова. Ну, про Рождество Христово я для красного словца ввернул, если честно, ведь, ясен пень, что дата нашей эры и не от Сотворения Мира.

Что там дает слуховая информация? Отдаленный топот из школьного коридора: у кого-то из нерадивых педагогов урок уже закончился и этот кто-то в ущерб работе коллег решил выпустить своих джинов из бутылок и Пандор из их ящиков несколько раньше. Скоро, значица, звоночек, что тоже мне на руку для сбора информации и ее спокойного осмысления в каком-нибудь школьном закутке.

Обоняние? Соответствует наблюдаемому мной временному периоду. Впрочем, судя по специфическому запаху, в школьную столовую в очередной раз завезли котлеты из кабанчика, которого забыли вовремя кастрировать. А может быть, кабанчик при жизни плодотворно трудился на своей свиноферме, успешно осеменяя своих свинячьих подружек, а потом заболел или попал в нехорошую историю, из-за чего его и того... Стоп, хорош там с зоофильными фантазиями, дальше! Осязание? Ну не малолеток же мне четырнадцатилетних мацать, уважаемые читатели, дабы по размеру грудей одноклассниц или по юной гладкости их кожи определять их ориентировочный возраст и степень полового созревания, ну что вы в самом деле, господа. Вы мне еще посоветуйте тщательно осмотреть им зубы на наличие стертостей и потертостей, мол на каком корму их преимущественно держали, а также обязательно ощупать их круп, не сбил ли кто в детстве, ненароком, педофилы недорезанные.

Тэк-с, что там у нас, во-вторых, уже с большей уверенностью подумал я, приступая к анализу собранной информации. Результаты проведенного анализа глубоко не радовали, нет, господа, абсолютно не радовали. В свое время я прочитал множество фантастической литературы разного уровня научности на тему так называемого "попаданства". Проще говоря, это многочисленные и самые разнообразные сюжеты о том, как некто попадает, опять же, самыми различными способами в другой мир или другое время. Вероятно, именно по этой причине своей относительной психологической подготовленности я почти на все сто процентов понял: я попал, причем всерьез и, по всей видимости, надолго. Оставалась ничтожная вероятность того, что все это какой-то удивительно реалистичный сон. Кто, хотя бы раз, испытал на себе осознанные сновидения, тот прекрасно знает, какими сверхреалистичными могут быть такие сны.

— Марик, с тобой все в порядке? Прости, мне пришлось тебя малость по щеке, гм, у тебя ведь глаза вдруг закатились, ну и, вообще, ты...

Виноватые глаза Николая Георгиевича продолжали пытливо смотреть на меня, а его руки нервно теребили теннисный мячик — один из его педагогических аксессуаров, потом как-нибудь расскажу об этом, если еще будет это "потом".

— А еще губищ-щ-щи у Марика посинели, ващ-щ-ще, класс-с-с!!!

Истошно-восторженный крик Вовки Чернышевского заставил всех, как это часто бывало у нас в классе, сначала вздрогнуть от неожиданности мальчишеской экспрессии, а потом облегченно расхохотаться от явной ее неуместности. Вовка, в свою очередь, поначалу обиженно засопел, надулся и покраснел ярче своих веснушек, но вскоре уже и сам заливался звонким смехом вместе со всеми.

Тут, наконец-то, прозвенел долгожданный звонок и Николай Георгиевич легким кивком отпустил всех, забыв даже про обязательное домашнее задание:

— Урок окончен, все свободны! Марик, останься, пожалуйста, — угумс, это тоже знакомо, типа, а вас, Штирлиц, я попрошу остаться! Ничего, многоуважаемый наш Николай Георгиевич, легенда у нас давно, секунд пять как готова.

— Марик, так что с тобой такое было? Сережа, а ну-ка, закрой дверь с той стороны!

Дверь кабинета с готовностью захлопнулась, спрятав за собой хитрющую мордашку Сереги Швецова — еще одного друга моего детства — собутыльника, сокурильника и сопрогульникаа, предоставившего мне несколько дополнительных секунд драгоценного времени для достижения состояния полной сосредоточенности. Я ведь не хочу попасть в дурку, верно?

— Так ведь, это, Николай Георгиевич, меня током как шар-р-рахнуло, вот! Сами ведь, знаете, Николай Георгиевич, тридцать киловольт даже при малой силе тока мало не покажется. А если, Николай Георгиевич, мощность там еще рассчитать или средневзвешенную физиологическую убойность, Николай Георгиевич, то...

Мои новейшие американские нейролингвистические плетения третьего тысячелетия с гипноритмическими вплетениями имени целевого реципиента просто-напросто не возымели никакого воздействия, столкнувшись с добротной советской школой педагогического противодействия:

— Марик, Марик, постой, какие, нахрен, тридцать киловольт? Ты, вообще говоря, характеристики школьного лабораторного блока питания хорошо помнишь? Ты ведь, по идее, лучше меня, даже, должен их помнить.

И только тут я, впервые за все это время, опустил глаза на пространство стола перед собой. Млять, аналитик кукуев!!! Среди разбросанных проводов, вольтметров-амперметров и прочих сопротивлений, гордо красовался БПЛ-1, то есть "блок питания лабораторный, модель первая" напряжением 4 Вольта, не способных сколько-то ощутимо долбануть даже рыжую степную муху, не говоря уже о пресноводных креветках...

Глава 4

Казахская ССР, Тургайская область, средняя школа поселка Тасты-Талды,

01 апреля 1978 года, суббота.

Тело, впернутое в воду,

Выпирает на свободу

Силой выпертой воды

Тела впертого туды.

(Народное творчество)

Я нервно вышагивал по одной из школьных рекреаций, отсчитывая свои легкие шаги. Легкие, потому как мои новые шестьдесят кило против девяносто восьми с половиной, оставшихся в прошлой, нет, в будущей, да, блин, пох в какой жизни.

Раз-два-три-четыре-пять, остановился, подумал, пять-четыре-три-два-один. Стою, заново все переживая и рефлексирую. Повернулся. Раз-два...

— Марик, да завязывай так переживать! Пошли, лучше, покурим, нах, уши пухнут, а перемена кончается скоро, а?

Все это время рядом со мной, как всегда, семенил, быстро перебирая ногами, мой верный Санчо, Серега Швецов, то бишь. С искренним сочувствием глядя на меня снизу вверх, он как-то странно хмыкнул и, воровато оглянувшись (во, блин, интуиция) достал откуда-то из своих многочисленных внутренних карманов школьного пиджака плоскую пластиковую бутылочку с надписью "Шампунь яичный". Привычным движением взболтнул, ловко свернул винтовую пробку и протянул флакон мне под нос.

— Серый, да ты чо, гребнулся? Или "Джентельменов удачи" насмотрелся? Не буду я пить шампунь, а тем более — яичный, мне щас для всего тела нужен, ханыга!

От ханыги слышу и, вааще, сам ты три года не умывался! Точно не будешь, Мартель-ага? Ну смотри, тебе предлагали, уважаемый!

Флакон изменил направление своего движения и нарочито медленно поплыл уже по направлению к его демонстративно приоткрытой пасти. Впрочем, как всегда, мои руки уже получили сигнал от моего носа, волшебным образом минуя стадию мозгового осмысления, рванулись на перехват и вот, отличный очищенный самогон живительным потоком полился, игриво взбулькивая в мою, не совсем привычную для этого, подростковую глотку.

— Ы-у-у! Ы-у-у! Ы шо цэ було?! — да, забыл сказать, да и случая подходящего пока не было, что в состоянии физиологического стресса, типа батарею на ногу уронили или там откормленный кошак со шкафа точно между ног сиганул, одним словом, понятно когда, я начинаю выражать свои эмоции исключительно на сторонних для меня языках. В этот раз не повезло украинскому суржику. Не, ну а на каком еще языке можно тихо, но выразительно излить посильно крик души четырнадцатилетнего подростка, в которого влили грамм эдак сто пятьдесят семидесятиградусного народного виски?! Да хоть текилой или ромом самогон назовите, все одно, самогон был и останется самогоном. Хошь односолодовым, хошь двенадцатилетним, но — самогоном.

— Ну как? — в этом простом и коротком "ну как", исходящем от моего н-н-настоящего др-р-руга, было столько искреннего участия и тревоги, что я, пятидесятилетний сентиментальный мужик, чуть не пустил слезу. Впрочем, другой "я" — циничный подросток с кашей суровой уличной романтики вместо мозгов в голове, решительно взял ситуацию под свой личный контроль, ответив так же просто, коротко и сурово:

— Норма, Серый, норма.

Только после этого Серега довольно кивнул и сам лихо отхлебнул из флакона, отнюдь не обижая себя, но и не мелочась. Заранее подготовленный, в отличие от меня, к коварной крепости своего напитка, он только довольно хрюкнул и занюхал рукавом влитый в себя ароматный букет. Затем так же ловко ввернул пробку и опять, уже насмешливо спросил:

— Ну чо, пошли курить или кабанятиной недокастрированной закусим?

— Ты про столовую, Серый?

— Ну да, а, ладно, ну ее нах вместе с рыжими мухами.

— Вот и я так думаю.

Так, весело, но, в то же время, ни о чем разговаривая, мы уже прошли мимо дверей злополучного кабинета физики, когда оттуда донеслись странные звуки. Будучи от природы крайне любопытными, мы с Серегой приникли к двери: он — глазом к замочной скважине, а я — ухом к щели у верхнего навеса левой створки.

— Бу-бу-бу? — доносился из-за двери вопрошающий голос Николая Георгиевича.

— Бе-бе-бе! — проникновенно отвечал ему по-мальчишески ломающийся басок.

— Витька Коноплязев, кажись. — едва слышно прошелестел Серега.

— Точно он, таким голосом он обычно лапшу вешает, дай позырить! — с этими словами я дружелюбно отпихнул Серегу, забыв за сорок лет о разнице в нашем весе. Корешок нелепо взмахнул руками и судорожно вцепился в меня, чтобы не упасть. В поисках дополнительной точки опоры мне, в свою очередь, пришлось опереться о дверь, в результате чего та натужно затрещала и сказала "Кр-р-рак!!!"

Мы суматошно отскочили от двери, пытаясь на ходу сделать вид, типа мы тут ни причем и, вааще, мимо проходили, однако же было уже поздно, ибо дверь стремительно распахнулась, явив нам рассерженное лицо нашего физика.

— Мальчики, вы что тут делаете, а?

— Да мы тут, Николай Георгиевич, короче, это...

— Балду гоняем! — заговорщицким шепотом услужливо подсказал мне Серега.

— Бал... — с готовностью подхватил было я, но тут головные шестеренки моего окосевшего мозжечка наконец-то со слышимым скрипом провернулись и я мгновенно заткнулся, с возмущением уставившись на малолетнего козла-провокатора. Не, ну надо же так вестись на реально детские подставы!

— Ага, то, что вы мимо просто проходили и, вообще говоря, тут совсем ни причем, это я уже понял. Александр Македонский тоже был великий полководец, но зачем же двери ломать? Хотя, давайте, мальчики, заходите, заходите, только дверь за собой прикройте, если совсем ее не сломали. Мне почему-то кажется, что ваше присутствие лишним не будет. Товарищу своему окажете, так сказать, моральную поддержку. Я совсем перестал что-то понимать сегодня!

Мы с Серегой в начале с преувеличенной готовностью ломанулись было в класс, как, вдруг, остановились как вкопанные, глядя на сидевшего там Витька вытаращенными от изумления глазами. Уверяю вас, было на что таращиться.

Еще один изрядно помолодевший друг моего детства сидел за последним столом, у окна, тоскливо взирая на разбитые останки лабораторного блока питания все той же, недоброй памяти, первой модели, а на его лбу красовался роскошный такой фингал цвета спешно поспевающей сливы.

— Витек, ты чо? — вырвалось у меня за неимением ничего более подходящего к случаю. Серега промолчал, но его выдавали трясущиеся плечи и лицо, старающееся из последних сил сдержать прорывающийся на волю радостный ржач. Хлебом его не корми, дай только приколоться над чужим горем. Ничего тут с ним не поделаешь, здоровый отроческий цинизм. Повернувшись к Серому, я уж было собрался шутливо долбануть того по спине, трансформировав, тем самым, внутренний ржач во внешний кашель, типа поперхнулся пацан, с кем не бывает!

— Кто я?! Где я?! Что со мной?! Какой год?! — после этих слов Витьки, буквально прокарканных им каким-то хрипло-булькающим голосом с потусторонними обертонами, наступила самая настоящая немая сцена. Николай Георгиевич замер у двери соляным столбом, моя рука так и осталось висеть за спиной Сереги, а тот забыл дышать, постепенно наливаясь краснотой надутых щек.

— Витька, Витя, Витек, успокойся, отвечаю по порядку, — зачастил я, первым опомнившись и сообразив, что произошло.

— Ты находишься в средней школе поселка Тасты-Талды, помнишь такую? Тебя зовут Коноплязев Виктор Викторович, надеюсь, ты этого хотя бы не забыл? — неся эту, малоинформативную для других, чушь, я быстро подбежал к Витьке, с непривычки неуклюже огибая лабораторные столы, и, нагнувшись к самому его уху, тихо, но отчетливо прошептал:

— Вариант "Попаданец", год — одна тысяча девятьсот семьдесят восьмой, следи за метлой, если не хочешь в дурку попасть или еще куда похуже!

— Чо, правда, что ли? Значит и ты тоже? Уф-ф-ф, а я-то уже какую только хрень тут себе не вообразил, прикинь... — возбужденно, но с видимым облегчением зашептал Витек, временами срывая голос с сиплого шепота на неясный хрип.

— Потом, все потом, Вить, молчи пока, — сочувственно похлопал я того по плечу и, обращаясь к уже подошедшему Николаю Георгиевичу заявил с видом крайней озабоченности на лице:

— Николай Георгиевич, у него явно высокая температура, слышите, как хрипит? Можно я его домой провожу, а то ведь и загнуться может парень, а?

— Это чо, типа новое слово в медицине, температуру мужикам, ушко покусывая, мерить? — наконец-то, шумно выдохнул Серега с притворны возмущением, как всегда, бестактно хохмя, не взирая на все и всех.

— Дурень, это я к виску губами прикасался, чтобы температуру его оценить не фингал же мне его обсасывать, в самом деле! — не остался я в долгу, невольно краснея и незаметно для учителя грозя Серому кулаком.

— Ладно, Марик, Витя, идите! — как будто бы решившись на что-то для него важное, сказал, как с плеча рубанул, Николай Георгиевич.

— А барахло, сумку, то есть, евонную кто понесет? — завопил Серега, старательно выстраивая окосевшие таки глазенки в одну трезвую, как ему казалось, линию.

— Хорошо, хорошо! И ты, Сережа, иди с ними, — отмахнулся Николай Георгиевич, напряженно думая о чем-то своем.

Мы уже дружно неслись к двери, едва веря своему счастью санкционированного ухода с третьего урока, когда так же дружно, чуть не навернулись на ровном месте, услышав за спиной задумчивое бормотание Николая Георгиевича:

— Надо же, второй случай поражения электрическим током от четырехвольтового источника питания и все за один урок! Скажешь кому, ведь не поверит никто. Блин, надо хотя бы нашатырь держать в лаборантской на такие вот случаи, а еще лучше — коньяк... Кстати, ребята, а чем здесь пахнет, хоть закусывай? — на что в ответ услышал только поспешный треск захлопываемой двери и торопливый топот трех пар улепетывающих мальчишеских ног.

Глава 5

Казахская ССР, Тургайская область, поселок Тасты-Талды,

01 апреля 1978 года, суббота.

А я к коровнику — одна.

Едрить сто раз в такыр его!

Моя тоскует целина

без плуга бригадирова.

(Народное творчество)

"Человеческое общежитие выражается в разнообразных людских союзах, которые могут быть названы историческими телами и которые возникают, растут и размножаются, переходят один в другой и, наконец, разрушаются, — словом, рождаются, живут и умирают подобно органическим телам природы. Возникновение, рост и смена этих союзов со всеми условиями и последствиями их жизни и есть то, что мы называем историческим процессом..." — да простят меня мои уважаемые читатели, однако я, в отличие от того же, не менее уважаемого мной, господина Ключевского, действительно, крайне не хотел бы утруждать их чтением огромного количества совершенно ненужных им историко-краеведческих фактов.

Тем не менее, относя свое повествование к жанру альтернативной истории, я просто обязан ознакомить читателей с тем минимумом географических и исторических сведений, которые помогли бы им лучше понять, о чем и, самое главное, "о когда" я все это им довольно нудно рассказываю.

От Урала и до Арала, раскинулась бескрайняя Тургайская степь, где когда-то пересекались кочевья Среднего и Младшего жузов. В царское время ей соответствовала Тургайская область Российской империи, а в советское время ее разделили на Кустанайскую и Актюбинскую, выделив затем "малую" Тургайскую область с центром в Аркалыке, окончательно упраздненную в 1997 году.

Тургайская степь — земля древняя. На северном ее российском краю находится знаменитый Аркаим, самое известное поселение Страны Городов, которая по некоторым версиям является прародиной ариев. В курганах там находят фрагменты боевых колесниц. Говорят, что именно в Тургайской степи была впервые одомашнена лошадь, а по некоторым версиям, и впервые выплавлено железо. Городищ вроде Аркаима в казахстанской части Тургая нет, однако могильник Токанай возрастом около 5000 лет относится к той же культуре.

В Средние века здесь, как и во всей Великой Степи, сменяли друг друга кочевые империи. Возникали из неоткуда, пару веков наводили ужас на всех соседей, и так же бесследно исчезали, не оставляя почти ничего выше культурных слоев. Кангюй, обитатели которого воевали еще с Александром Македонским; Тюркский каганат от Черного до Желтого моря, владения кимаков и караханидов... Для кого-то Тургай был центром, для кого-то дальней периферией, а некоторые, например, Карлукский каганат, и вовсе до него не доходили.

Тургайская степь и в царские времена была самой глухой и неосвоенной. На ее окраине был городок Актюбинск, затем основали Кустанай, но в основе были две крепости — Тургай и Иргиз, с населением 800 и 1500 человек соответственно.

В Тургайской степи началось и формирование современного Казахстана, когда В 1916 году ее охватило восстание Амангельды Иманова, которое царским властям подавить так и не удалось — казахи просто уходили в степь, где их было не найти, а затем вновь собирались и наносили новые удары. С началом Гражданской войны Иманов перешел на сторону красных, к концу 1917 года заняв Тургай.

К тому времени в Степи действовало уже несколько повстанческих отрядов, в том числе "условно-белая" Алаш-Орда ("Пестрая орда"), в 1917-20 годах создавшая на территории Казахстана некое подобие национального государства. Такое решение было принято в Оренбурге в начале 1917 года на втором общеказахском съезде, возглавленном Алиханом Букейхановым, Ахметом Байтурсыновым и Минжакипом Дулатовым. Официальной столицей Алашской автономии был признан Семипалатинск (Алаш-Кала), а название Алаш-Орда было присвоено парламенту, в котором, кстати, 10 мест из 25 отдавались неказахам.

Однако именно алашевцы казнили Иманова и поддержали Колчака, за что их автономия была ликвидирована в 1920 году, а ее лидеры сначала были амнистированы, а в 1930-е годы вновь арестованы и расстреляны.

Ранняя советская эпоха в Казахстане была мрачной. В 1924 году во главе Киргизской АССР (позже переименованной в Казахскую) был поставлен Филипп Голощекин, до этого отметившийся сначала участием в расстреле Царской Семьи, а затем восстановлением Самарской губернии. Приехав в Казахстан, он сразу понял, что советской власти тут нет и провозгласил Малый Октябрь — то есть, не вникая в специфику региона, решил привести его к общим стандартам.

В Казахстане, уклад которого кардинально отличался, это означало катастрофу.

В ходе коллективизации Голощекин пытался ликвидировать кочевое скотоводство, скот сгоняли в колхозы, где не могли его прокормить, и уже через несколько месяцев поголовье скота сократилось в 10 раз. Казахстан к тому времени еще не оправился от "поволжского" голода, и с 1919 по 1933 год казахи потеряли около половины своего народа — одни умерли, другие бежали в Китай, и по данным переписей в 1937 году численность казахов была лишь около 72% от уровня 1926 года. "Ашаршылык", казахский Голодомор, далеко превзошел по своим масштабам голодомор украинский, но сейчас о том голоде вспоминают нечасто, а казахам хватает достоинства не винить во всем русских. Голощекин за 7 лет руководства ни разу не покидал пределы столицы, сначала Кызыл-Орды, затем Алма-Аты.В 1933 году получил пост Главного союзного арбитра СССР, а в 1939 арестован и через два года расстрелян за "участие в антисоветской организации, борьбу против ЦК ВКП(б), а также педерастию"

Тем не менее, по сути уничтоженный в 1919-33 годах Казахстан начал строиться заново с чистого листа, и возможно, те ужасы были одной из причин того, почему Казахстан не пошел по пути остальной Средней Азии.

Затем была Целина, и несмотря на все ошибки, СССР получил огромную житницу, достойную Дона и Кубани, а Казахстан и сейчас занимает третье место в бывшем Союзе по производству зерна (после России и Украины), и, без сомнения, если бы ему это потребовалось — мог бы значительно расширить свои хлебные угодья.

Непосредственное место действия наших героев — поселок Тасты-Талды и зерносовхоз Жанадалинский объединились с, расположенным в 11 км совхозом имени Ленинского Комсомола и называются ныне Жанадалинским сельским округом, объединяющим эти три населенных пункта.

Тасты-Талды так и остались Тасты-Талдами, Жанадалинский стал Жанадалой, Ленинский, как мы его всегда называли превратился в Зерноград, что, вообще говоря, нетипично для нового Казахстана с его сугубо национальной топонимикой.

Тасты-Талды и его вечный сателлит Жанадалинский во все времена имели выгодное транспортное расположение, поскольку находились вдоль железнодорожной линии и автомобильной трассы республиканского значения.

Тасты-Талды, бывший в советский период своей истории центром Жанадалинского района Тургайской области, превратился в рядовое село Жаркаинского района Акмолинской области. Ну, разве что, стал центром Жанадалинского сельского округа и находится, всего лишь, в 48 км от своего районного центра — города Державинска. К слову сказать, Державинск с населением около 6,3 тысяч жителей упал сильнее бывшего областного центра Аркалыка и официально считается самым проблемным городом Казахстана.

Все дело в том, что город был одной из главных ракетных баз Советского Союза, в 1966-1996 годах здесь стояла 38-я "Державинская" дивизия РВСН, оснащенная знаменитыми ракетами Р-36М2 "Воевода" (по натовской классификации — SS-18 "Satana")-. С уходом военных Державинск потерял больше половины населения...

А специфика Казахстана еще и в том, что если в России пустеет в первую очередь частный сектор, то здесь — многоэтажки. Связано это с тем, что в казахстанской глубинке в 90-е годы развал ЖКХ был более выражен и большинство котельных до сих пор стоят заброшенными, а многоэтажки — без воды и отопления. Частный сектор, преимущественно, малоэтажной застройки издалека не заметен, и город кажется полностью брошенным.

Возвращаясь к Тастам, скажу, что по сведениям той же Википедии в 1999 году их население составляло 1338 человек. По данным переписи 2009 года, в селе проживали уже только 692 человека.

Зерносовхоз Жанадалинский — ныне село Жанадала в том же Жаркаинском районе. Как уже говорил, входит в состав Жанадалинского сельского округа. В 1999 году население села составляло 674 человека. По данным переписи 2009 года, в селе еще оставалось 105 человек.

Хорошо помню, что в лучшие "застойные" годы общее население поселка и совхоза превышало пять тысяч человек. Можете представить себе динамику...

Начало истории нашей родной Тасты-Талдинской школы уходит в далекий первоцелинный 1957 год, когда первого сентября в школу, представлявшую тогда из себя небольшой вагончик-бытовку, пошли семь учеников: четверо в первый класс, двое во второй и один в четвертый. Единственной учительницей была Попова Анастасия Ефимовна. Первое нормальное здание школы было построено только спустя четыре года, то есть в 1961 году, а первым ее директором стала Муллагалиева Фаина Андреевна. Тасты-Талдинская начальная школа работала до 1969 года. Учащихся — 40 человек при трех учителях.

С организацией Жанадалинского района в 1969 году начальная школа была реорганизована в восьмилетнюю. Учащихся — 70 человек при уже шести учителях.

В 1973 году восьмилетняя школа была реорганизована в среднюю. Учащихся — 202 человека, а учителей уже двенадцать. Первый выпуск средней школы состоялся в 1973 году. И, наконец, в 1975 году по типовому проекту было построено трехэтажное здание средней школы на 600 мест, из которой наши одноклассники и разлетелись в 1981 году, без преувеличения, по всему миру.

Те читатели, которые к этому месту моего рассказа еще не начали зевать, наверняка, уже поняли, что все скучные цифры я привел здесь только с одной целью — беспристрастно сравнить два вектора развития "исторических тел",

Которые по словам Ключевского "рождаются, живут и умирают подобно органическим телам природы"...

Глава 6

Казахская ССР, Тургайская область, поселок Тасты-Талды,

01 апреля 1978 года, суббота.

Хочется пукнуть,

А пукнуть нельзя.

Услышат чекисты,

Погибнут друзья...

(Народное творчество)

Бешенным галопом и с диким ревом мы пронеслись по всей школе, сметая на своем победном пути всякую мелочь типа разных там мальчиков и девочков младшего школьного возраста, однако же, старательно уворачиваясь от старшеклассников и редких в эти минуты учителей.

На всех трех этажах нас сопровождали глаза, глазенки, глазищи удивленных дежурных с красными повязками на рукавах.

Ну да, ладно там Серега Швецов, хулиган и дебошир он известный, его фамилию даже никогда не записывают в списки штрафников и не зачитывают потом торжественно перед всей школой на еженедельных линейках. Но чтобы так неслись по, видавшим виды, священным коридорам тасты-талдинской средней школы не отпетые злыдни и лоботрясы, а относительно спокойные "профессор" Сальваторов и почти не буйный "великий комбинатор" Коноплязев?!

Вот, с оглушительным грохотом и треском распахнулись ее входные двери со стандартным лозунгом "добро пожаловать" и на широкое крылечко вывалилась, именно вывалилась, поскольку никто не хотел уступать, троица веселых малолетних дебилов — мечта сразу трех солидных институтов, гордо носящих имена таких великих людей как Сербского, Кащенко и Бехтерева...

Воздух, пьянящий как буйный асау-кумыс, весенний воздух Великой Степи! Небо, вовсе не серое или бледно-голубое, как в наших промышленных городах, а насыщенно-синее небо с редкими перистыми облаками ослепительно белого цвета! Солнце, еще более ослепительное огромное солнце, ласково смеющееся нам вместе с апрельскими жаворонками прямо над головой. И, конечно же, конечно же — трижды проклятый и родной, навсегда родной поселок Тасты-Талды!

Все эти первичные ощущения, совсем юных еще, органов чувств нахлынули на меня таким мощным, все сокрушающим потоком, что, столкнувшись с бурлящим гормональным океаном четырнадцатилетнего акселерата, породили настоящий сенсорный шок, буквально швырнувший меня на перила крыльца. Я чуть не сдох, честное слово, чуть вторично не сдох, друзья мои.

Однако, увидев краем глаза, как в метре от меня сползает по перилам Витек, не задумываясь шатнулся к нему на помощь. Подхватывая его левый локоть, обнаружил, что с другой стороны Витьку точно так же подхватил и напуганный Серега. По всей видимости, я первым ушел в этот своеобразный эмоциональный нокаут и, соответственно, первым вышел из этого дурацкого состояния.

Хотя, вышел — это слишком громко сказано. Колени все еще мелко дрожали противным тремором, дышал через раз, а лоб покрылся липкой холодной испариной. Витек тоже был еще плох, но быстро приходил в себя, часто дыша и запрокидывая голову, поскольку из его носа тягуче капала кровь.

— Вы чо это, мужики, типа прикалываетесь так, да? — Серый, оправдывая свое прозвище или "погоняло", как сказали бы пацаны в двадцать первом веке, весь посерел от увиденного им за эту минуту.

— Нормально, Серега, мы уже, и правда, в норме оба. Ты иди. иди, Серый! А мы пока постоим немножечко, воздухом подышим и тоже пойдем. Это мы после вчерашнего с Витьком не рассчитали, вот и отходим потихонечку., — сказал я это, а сам смотрю на Сергея исподлобья и пытаюсь судорожно вспомнить, могли мы с Витькой в то время наклюкаться или не могли? Судя по удовлетворенному виду Сереги, кивнувшего нам с какой-то понимающей ухмылкой, еще как могли.

— Ну, зашибись, если так., — сказал с явными нотками сомнения и продолжил:

— Короче, я курить пошел. Точно вам говорю, уши уже аж до самой шеи опухли. Если что, все равно мимо туалета будете шкандыбать, так что, увижу и догоню.

С этими словами Серый подхватил свою желто-коричневую дерматиновую сумку с надписью "спорт" и резво побежал по бетонной дорожке в сторону школьного туалета — типовой и также бетонной постройки с двумя, противоположно располагающимися, входами/выходами "М" и "Ж".

— Нет, Витек, мы пойдем другим путем... — задумчиво протянул я почти уже нормальным голосом и тоже перекинул ремень своей сумки поудобнее.

— Ты сейчас о чем, вообще? — подозрительно покосился на меня Витька, также лихо забрасывая свою коричнево-белую, как и у меня, кстати, сумку за свое левое плечо. По ходу дела, он, похоже, совсем оклемался. Даже легкий румянец выступил на щеках. Вот, что значит молодой здоровый организм, не отягощенный никакими старческими болезнями! Смотрел я на него и тихо радовался за друга. И за себя, любимого, тоже, разумеется, радовался, ибо искренне надеялся, что выгляжу сейчас отнюдь не хуже. Впрочем, пора было на что-то решаться.

— Вот что, Витек...

— Вот что, Марик...

На редкость слаженно мы строго сказали это друг другу и так же, на редкость слаженно, расхохотались. Ничего удивительного в этом не было, а объяснялось все достаточно тривиально: каждый из нас, глядя на другого, видел юного сопляка и молокососа, которого более старший и, умудренный тяжелым постсоветским существованием, товарищ не только может, но и таки просто обязан учить жизни, дабы оградить салагу от неминучих невзгод и соблазнов.

— Витек, давай, все-таки, я начну первый, лады? — с удовольствием отсмеявшись спросил я и, дождавшись неуверенного ответного кивка, торопливо продолжил, пока Витька не передумал:

— Я первый "попал", я первый оклемался и, вообще, имею необходимый опыт системного анализа и планирования. Модератором, короче, себя самовыдвигаю. А ты будешь выступать, в зависимости от ситуации, критиком или "адвокатом дьявола". Есть конструктивные возражения?

Витьке, судя по его самодовольному виду, место в моей короткой вступительной речи, касающееся метода "адвоката дьявола", особо понравилось и возражений потому не последовало. Я отлично помнил, что любимой Витькиной фотографией была та, на которой он выражением своего лица, в самом деле, был похож на некую инфернальную сущность, каковыми их обычно изображают художники. Снимком этим, сделанным в одной из новосибирских студий, Витька страшно гордился и я, каюсь, воспользовался этой его простительной слабостью.

— Тогда давай так: одеваемся, переобуваемся и идем из школы не налево, нам сейчас не до Сереги, пусть даже это твой будущий шурин, а направо, потому как нам надо без свидетелей хотя бы ситуацию создавшуюся обсудить. Это реально важно, что, как и почему. А что нам делать дальше, все стратегическое и тактическое планирование можно, думаю, осуществлять почти открыто.

— Ты уверен? Я про открытость. Хотя... а ты знаешь, Марик, может ведь и сработать, потому как звучать все будет слишком уж фантастично.

— Именно на это я и рассчитываю! — горячо поддержал я друга, натягивая на себя синюю болоньевую куртку и направляясь к нестройным рядам угольно черных резиновых сапог и сапожек нашего класса. Схватил свои внедорожные дерьмодавы, впрыгнул в них и только начал старательно запихивать в них широкие штанины своих бежевых колоколов, как замер, почувствовав на себе напряженно-пристальный взгляд Витька.

— Ты чего это, Витек? Узоров на мне нет и цветы не растут, — попытался я разрядить обстановку цитатой из знаменитой гайдаевской комедии и лихорадочно соображая, что такое могло случиться экстраординарного.

— Марик, Мартельчик, — как-то подозрительно ласково начал Витек., — Ты можешь мне напомнить, сколько лет разделяет точки наших, скажем так, бифуркаций?

— Ну, лет так тридцать пять, а если быть совсем точным, то, э-э-э...

— Не надо быть совсем точным, Марик. Лучше ответь мне на второй вопрос, дурень ты старый. Хорошо-хорошо, драться-то сразу какого фига, прости, умница ты наша и, вааще, форменный интеллигент в маминой кофте ! Короче, ты чо, все эти годы помнил как выглядит твоя куртка, твои угольно черные резиновые сапоги и где они висели или стояли?!— Витька, честно говоря, был близок к истерике.

— Витька, Витя, Витек, — запел было я свою старую песенку, но тут же осекся похолодел, узрев первые признаки надвигающейся шизофрении.

— Вить, постой, это чего, у нас теперь две личности внутри сидит? Это чего, мы теперь две памяти внутри себя держим? Это чего, нам теперь до конца жизни своего более младшего двойника подавлять в себе? А если он, то есть двойник этот победит, а?

— Блин, Марик, модератор ты хренов, какие две личности? Какие две памяти? Это же все один человек, одна личность, прислушайся же к себе, блин!

— Да? Нет, это лучше ты, Витек не прислушайся, нет, а просто послушай, Витек, как мы с тобой говорим, Витек, какие обороты используем, какие слова-паразиты у нас проскальзывают, Витек! Ты слышишь, Витек, нет, блин, ты слышишь, на каком долбанном цыплячьем языке мы с тобой говорили весь этот день, Витек?

— Марик, оставь эти нейролингвистические штучки лучше для тех, кто не знает пока еще, что это такое, — поморщившись ответил Витька, — Ты же знаешь, у меня от них только голова начинает кружиться и внимание от главного отвлекается.

— Прости, это как-то не осознано у меня получается, на уровне профессиональной привычки, что ли. Нет, в самом деле, — покаянно затянул опять я.

— Хорош рефлексировать, Марик, я же сказал, что ты — интеллигент в маминой кофте, разве нет? Давай уж дальше, что там у тебя еще сегодня на повестке дня?

— Что, что... Интеллигент в мамином пальто! — ворчливо констатировал я, вновь с некоторой опаской выходя на свежий воздух. К моему облегчению, не ощущалось даже малейшего намека на повторный охреневающий шок и потому я продолжил уже значительно смелее и с заметным энтузиазмом:

— Ну, так вот, ты совершенно верно подметил, что вся хрень, которую мы будем с тобой открыто планировать, будет для стороннего, пусть даже враждебного или там какого еще, уха звучать откровенной ахинеей и фантазятиной. А вот детали и обстоятельства пространственно-временного прокола лучше обсудить наедине...

Глава 7

Казахская ССР, Тургайская область, зерносовхоз Жанадалинский,

02 апреля 1978 года, воскресенье.

Я спросил электрика Петрова,

Нахрена надел на шею провод.

Ничего Петров не отвечал,

Только тихо ботами качал...

(Народное творчество)

Спал я как убитый, хотя это странно звучит для человека, уже умершего в далекой Рязани, в далеком третьем тысячелетии. Проснулся же, как показали наручные часы (так и не снял на ночь) около половины двенадцатого утра или дня, не могу вспомнить, как это здесь принято считать.

Долго, очень долго сначала просто лежал, нежась уютным домашним теплом стеганного ватного одеяла в светлом пододеяльнике с каким-то легкомысленным узором в виде частых и мелких вееров конопляных листьев. Честное слово, дорогие товарищи, Старшее поколение пока еще равнодушно помнит о таких обыденных для них, конечно же, мелочах советского бытия, а молодое поколение, считающее наше время каким-то нетолерантным и неполиткорректным адом, элементарно отвергает даже возможность такового дизайнерского плюрализма. Да что там говорить, моя шестнадцатилетняя дочь, посмотрев по телику как-то в течение нескольких минут абсолютно невинный, казалось бы, советский детский фильм "Приключения желтого чемоданчика" была совершенно искренне изумлена, как это советские девочки могли ходить по улицам в таких коротеньких сарафанчиках, когда не только пухленькие ножки целиком открыты, но и трусики откровенно белеют. Мало того, девочки эти, совершенно нормальные девочки, кстати, дерутся с дворовыми хулиганами и лазают через довольно высокие заборы, а им снизу мальчики с превеликим удовольствием помогают. Честное слово, клянусь всеми святыми, уважаемые читатели, никогда раньше я не обращал никакого внимания на такие невинные сцены в добрых советских фильмах, а с того момента стал всякий раз невольно краснеть и с упорством, достойным лучшего применения, переключать телевизионный канал, когда там идет подобное "непотребство".

Опять отвлекся. Все тело болит, но болит приятно, я давно научился любить такую боль, которая появляется в теле после хорошей тренировки с предельными нагрузками. А нагрузки эти вчера были, да еще какие. Скорее всего, не все навыки опорно-двигательной системы сохранились у меня от молодого тела. Пер как танк в этих своих угольно черных резиновых сапогах, ступал куда придется, с трудом вытягивая из раскисшей апрельской глины ее неотлепимые килограммы...

Впрочем, нам с Витькой было как-то не до качества весенней дороги, хотя и вела она нас домой. Мы говорили, говорили и говорили. В первую очередь выяснили, что же все таки произошло с каждым из нас.

— Я, Витек, если честно, просто бухал.

— Подожди, ты чо, от горячки сдох, что ли, белочка посетила?

— Да выслушай до конца, хорош прикалываться! Ну так вот, сижу это я, сижу, коктейльчик попиваю. Кстати, неплохой такой получился, я тебе потом рецепт дам, после него похмелья почти не бывает. Берешь грамм так пятьдесят водки...

— Не отвлекайся, Марик! Ближе к телу, как говорил великий комбинатор!

— А? Правильно, Витек, ты, главное, почаще меня так одергивай, заносит меня не по детски вечно. Ну и вот, сижу, пью, понял-понял, продолжаю. Тут звонок, думал ты это перезваниваешь. Дернулся за гаденышем, а про стакан забыл. Ну тот, ясен пень, опрокинулся. Прямо на подставку настольной лампы упал, зараза. Я как выпью, медленно соображаю, так что, когда дернулся уже за стаканом, как раз за лампу и схватился. А та вся искрится уже вовсю. Как электрик со стажем, можешь представить, что дальше получилось...

— Представляю, — медленно протянул Витька и с тяжким вздохом начал свою часть скорбного во всех смыслах повествования:

— А я вот, кабель силовой сращивал. Знаешь, такой с толстой медной жилой и...

— Так, Витек, теперь ты кота тянешь за всякие там блестящие места?

— Блин! Ладно, короче. Взял один конец, взял другой конец, а тут, слышу из щитовой бригадир отделочников орет, кто там, мол, шибко умный нашелся, что рубильник вырубил? Типа у него щас бетон в мешалке схватится, долби его потом ломом. А потом слышу такой характерный и до боли знакомый клац-клац. Дальше удар, страшный такой удар и пипец котенку, ничего дальше не помню...

— А что, у вас там в мостоотряде техники безопасности вообще никакой, что ли? Ну там, табличку повесить, типа "не включать, работают люди" или еще...

— Какие нахрен таблички, Марик?! Эта долбанная бригада с ее, таким же долбанным, бригадиром, вообще не наши! Соседи там работали, павильон какой-то отделывали, не то для шаурмы, не то для чебуреков, хрен проссышь, короче. И щит силовой у них совсем в другом месте стоит.

— Так бригадир этот... — начал я догадываться, но Витька меня опять перебил:

— Именно, Марик, именно! Они там все гастарбайтеры хреновы, а бригадир их, нерусь черножопый, прости, Марик, читать даже не умеет!

— Русского языка не знают, — понимающе кивнул я, но Витька опять меня перебил:

— Они и своего-то не знают толком. Ты знаешь меня, Марик, я и сам люблю иногда по матушке и по батюшке послать кого-нибудь не слишком буйного, но эти... Гыр-гыр-гыр, мат-перемат, гыр-гыр-гыр, мат-перемат, представляешь? И, что самое обидное, по-русски матерятся исключительно!

— Знакомая картина. Я, Витек, как-то спросил таких, ну типа научите меня по-вашему материться, так они важно так выдали мне первое слово, означающее мужской детородный орган, затем — второе, означающее женский детородный орган, потом, уже с запинкой — третье, в переводе означающее процесс их взаимного соития...

— Так тебя теперь, чо, можно на любую стройку бригадиром, а то и, бери выше, мастером или прорабом ставить? — съехидничал этот доисторический выползень.

— Да нет же, блин, Ты когда научишься до конца выслушивать, хрен тырновский?

— Молчу, молчу, Марик, супермен ты наш доморощенный, гы-гы-гы!

— Как дал бы! Ну, да ладно, живи и помни мою доброту. Так вот, больше они не смогли вспомнить ни одного матерного слова на своем родном языке. Слушай, Вить, давай-ка вернемся к нашим баранам. Что делать то будем, есть мысли на сей счет? Сразу говорю, у меня прототип такого плана сложился еще там, в 2014 году, после чтения всей этой "попаданщины", но мне важно сейчас, реально важно, Витек, послушать сейчас твою точку зрения на этот счет. Ты же тоже прочел кучу книг в жанре альтернативной истории или "попаданства".

— Ну уж нет, Марик! Ты вот, например, что мусолил? Правильно, период после войны сорок первого года, то есть послевоенный период изучал, так? А я, что мусолил? Тоже правильно, военный период . Вот скажи мне, кому здесь и сейчас нужны ошибки советского командования, тактика диверсионных подразделений "Бранденбург-800" или чертежи никому уже не нужных танков Т-34? Так что, давай-ка выходные эти мы проведем в кругу родной семьи, родителей там...

Тут Витька угрожающе прищурился, а я, зная некоторые детали истории его семьи, поспешил решительно вмешаться:

— Вить, завязывай, а? По-моему, мы с тобой уже говорили на эту тему! Один умный человек сказал по этому поводу, помнишь? "За все, что происходит в этом мире отвечаешь и ты!" Помнишь? Ты ведь уехал, бросил их, можно сказать...

— Все нормально, Марик! Я давно уже расставил все точки над всеми буквами русского алфавита. Знаю, что оба предка не ангелы, а все же... Короче, Марик, я сам как-нибудь разберусь, ладно?

— Вить...

— Марик, ничего не надо говорить, ты лучше со своими там разберись!

— Хорошо, Витек, я верю, что ты...

— Пошел в жопу, Марик!

— Витек, я тебя тоже очень...

— Ну Марик!!!

— Понял, Витек!

В конечном итоге мы с Витькой расстались вчера чрезвычайно довольные друг другом, прошедшим днем и, вообще, всем тем, что случилось в этот, воистину знаменательный, во всех его отношениях, день.

А потом я таки доковылял до дома по улице Калинина. Долго, бесконечно долго оттягивая момент, отмывал в дворовых лужах свои угольно черные резиновые сапоги от килограммов рыжей неотлепимой глины, так же долго шаркал ими о влажную тряпку, заботливо расстеленную мамой у двери, а потом...

— Мама, мама! — шептал я, потому как просто не мог уже говорить, плача, заливаясь потоками слез и желая просто смотреть в это бесконечно родное лицо. Смотреть, гладить ее руки, плакать и опять смотреть.

Я лежал на диване в гостиной, куда отволок меня мой ошарашенный старший брат Оливер, после того, как я в третий раз за вчерашний день ощутил на себе мощнейший эмоциональный шок. Я лежал и не хотел отпускать мамины руки. Я думал, что если я ее отпущу, то снова потеряю. В свое время, полтора десятка лет тому назад, смерть матери я встретил внешне достаточно спокойно, как, впрочем, и почти все остальные мои братья. Но, как оказалось, все эти годы моя душа сдерживала эти потоки слез, которые только сегодня нашли себе беспрепятственный выход.

Растроганная, не привычная к подобным проявлениям нежности со стороны своих пятерых сыновей, моя мама, смущенно улыбалась, временами тоже изливаясь потоками своих уже непонятных мне слез. И шептала, шептала и шептала что-то на своем малоизвестном языке, глядя на меня с бесконечной материнской нежностью, благословляя меня на только ей и Богу ведомое будущее...

Там, на зеленом гостинном диване, я и уснул как в глубоком детстве — блаженно и без задних ног, проспав ровно двадцать четыре часа, пропустив обед, ужин и даже, как оказалось, традиционный воскресный завтрак, когда вся наша семья собирается за круглым столом, ест, что Бог послал, пьет чай и разговаривает обо всем и ни о чем. Много позже, Равик рассказал мне, что в тот день мама, ведомая одним только ей доступным шестым чувством, категорически запретила меня будить. Так что, к общему семейному столу я вышел только к обеду. На душе было легко, спокойно и безмятежно радостно.

Глава 8

Казахская ССР, Тургайская область, зерносовхоз Жанадалинский,

02 апреля 1978 года, воскресенье.

Если взять цветной бумаги,

Ручку, ножницы и клей

И ещё чуть-чуть отваги.

Можно сделать сто рублей.

(Народное творчество)

После обеда, который прошел, что называется, в теплой дружественной обстановке, я пошел в свою комнату разбираться со своими "железками" и "изобретениями", как называло все наше семейство мои радиодетали, измерительные приборы, готовые и не совсем готовые самодельные конструкции, равно как и прочий хлам.

По прошествии стольких лет я почти уже и не помнил, чем ценным мог, с технической точки зрения, конечно же, располагать тот любознательный, но закомплексованный семиклассник. Как оказалось, пацан располагал не очень многим, что действительно могло бы пригодится нам с Витькой даже на первых порах, но самое главное, а именно — паяльный набор, тестер, монтажный провод и минимально необходимый комплект инструментов, все же, наличествовали. Плюс, в многочисленных ящиках и коробках обнаружились целые россыпи старых радиоламп, транзисторов, конденсаторов, резисторов и прочей подобной дребедени. Тем не менее, в этом плане я в большей степени рассчитывал на Витьку , который должен был принести из дома все свое техническое хозяйство, поскольку негласное разделение труда у нас наметилось еще много лет назад, а снова превращать все наши технические знания и навыки в увлекательное, но пустое времяпровождение никто из нас уже не мог себе позволить.

Самые нетерпеливые читатели моего, надо сказать, не всегда веселого, но очень уж поучительного повествования, в этом его месте, скорее всего, уже начали испытывать все признаки откровенного недоумения. Типа, какого хрена этот старый пропойца втирает нам про какие-то железки и проводашки? Если так, то задам встречный вопрос: насколько комфортно будет чувствовать себя человек десятых годов двадцать первого века, попавший с другом в свое достаточно суровое, как бы там не говорили, советское прошлое, лишенный всех технических средств связи, средств самозащиты и средств существования? И как много этот человек сможет сделать хотя бы для себя и своих близких? Когда люди, которым требуется по настоящему интенсивный трафик общения будут ради этого постоянно бегать друг к другу через несколько улиц? Когда из-за малых физических лет любая поездка в оплот местной цивилизации — областной центр превращается в опасное приключение? И, в конце то концов, когда просто нет личных денег не только на осуществление далеко идущих амбициозных планов, но и, даже, на маленькие человеческие радости?

Вообще говоря, эти проблемы рано или поздно вставали практически перед всеми несчастными героями прочитанных нами книг о попаданцах. И каждый попаданец, говоря словами Льва Толстого, был при этом несчастен по-своему. Одни герои начинали развивать швейное производство, выдавая на гора "фирменные" джинсы, юбки и батники. Другие продавали новейшие, для периода их попаданства, конечно же, аудиозаписи неслыханного для СССР качества. Третьи, насколько мне помнится, либо откровенно воровали у бедных авторов их еще не рожденные песни, либо, недолго думая, создавали мафиозные синдикаты. Короче, типичное воплощение извечной русской мечты о халявной халяве...

Здесь можно было бы вспомнить еще и о таких, сравнительно "честных", способах добычи денежной наличности, как одноразовое, по понятным причинам, "угадывание" выигрышных комбинаций номеров Спортлото, но какой в этом для нас есть практический смысл? Нет-нет, поймите нас правильно, ни я, ни Витек никогда особо не заморачивались этическими проблемами, но хотел бы лишний раз напомнить, что мы жили-были в советской сельской глубинке, если не сказать крепче. Попали мы туда без национального инструмента всех наших попаданцев, а именно — без ноутбука, полного выигрышных комбинаций Спортлото, песен, фильмов и технической документации. Абсолютной памятью также никто из нас вроде бы не страдал. К тому же, в условиях упомянутой сельской глубинки у нас не было ни телефонной связи, ни оверлогов, ни джинсовой фурнитуры и даже организованной преступности и цеховиков, горящих желанием отдаться в наши суровые, но справедливые детские ручонки — и тех, гадов, не было!

Так что, сидел я на полу в ожидании Витьки и с грустной улыбкой перебирал все свое немудреное техническое хозяйство, по привычке сопровождая сей важный процесс тихим невнятным бормотанием:

— Тэк-с, высоковольтный конденсатор... Ага, в шокер пойдешь, может быть даже в стреляющий шокер. Тэк-с, еще один, значит туда же пойдешь. О, диоды высоковольтные! Ну все, проблема с оружием, можно сказать, решена. А это что у нас? Ага, мощный пентод, в передатчик дальнобойный пойдешь, дорогой мой, а по совместительству будешь в режиме сверхрегенеративного детектора работать, знаешь какая у него чувствительность? Тэк-с, а вот и пара для тебя, у Витьки дома работать будет. Тэк-с, это хлам! И это тоже хлам, а вот это...

— Привет офисному планктону! — пропыхтел Витек, затаскивая огромный фанерный ящик, вкусно громыхающий внутри чем-то большим и, одновременно, шелестящий чем-то очень мелким.

— Уф-ф-ф! Еле допер. Как успехи? Чем порадуешь?

— Ну, в принципе, Витек, через недельку мы с тобой будем обеспечены стационарной дуплексной связью, а еще через другую недельку будут у нас и шокеры. Если очень постараюсь, то и стреляющие.

— Ты уж постарайся, Марик! Слушай, у меня тут, оказывается, завалялись несколько электретных микрофонов и мощных высокочастотных транзисторов. Понимаешь, к чему я тебя хочу склонить?

— Понимаю, старый развратник, к чему ты меня хочешь склонить! Эй, хорош лягаться, шуток не понимаешь, старый дурак! Ладно-ладно, пара микрофонов пойдет на организацию мобильной связи, а остальные — на радиожучки.

— Супер! А что насчет дальнобойности? Хотя бы в пределах поселка мобилки у нас потянут? А с нашими стационарными станциями будут совместимы?

— Мобилки даже за поселок вытянут, километров на пять точно потянут, у на же степь кругом. А со стационарками я их сразу буду рассчитывать на одну частоту. Дальность связи мобилки со стационаркой километров пятнадцать-двадцать. Жучки будут размером с батарею "Крона", включая размеры батареи питания, дальность небольшая, но нам хватит, думаю.

— Ну тогда, как мне кажется, Марик, наши технические проблемы вроде решены.

— Я тоже так считаю, Вить, главное — не наглеть и быть осторожными при общении в эфире. Не надо забывать, что мы здесь как между молотом и наковальней: к югу расположен Аркалык со службой радиоразведки областного управления КГБ, а к северу — служба радиоразведки тридцать восьмой Державинской дивизии РВСН. Так что, особо не разгуляешься. Другое дело, что мы вряд ли их всех заинтересуем, согласись?

— Не скажи, Марик, не скажи... Ладно, хрен с ними, об этом как-нибудь потом. Давай покалякаем о делах наших скорбных Что у нас с планом? Надумал что?

— Так, пока предварительные наметки, — и я протянул Витьке тетрадный листок.

— Вот, смотри, Вить, любой план, по крайней мере, у нас в менеджменте, начинается с цели. Цель должна быть четко конкретизирована по финансовым результатам и срокам их достижения. В нашем случае, то же самое, какой бы хэппи энд мы с тобой не задумывали бы, по любому это будет упираться в энное количество денежных знаков, согласись. Так вот, в качестве цели я предлагаю ежегодную прибыль в размере порядка сотни миллионов долларов на нос, ну, или просто не менее миллиарда долларов на счетах каждого, что, впрочем, примерно одно и то же, если подумать, Витек. Срок достижения цели предлагаю установить на отметке Нового 2000 года, миллениума, так сказать, кхе-кхе-кхе!

— Миллиард? Не слишком ли ты губу раскатал? Уверен, что потянем? Не, ну я понимаю, послезнание и все такое прочее там, но миллиард? Ты, пусть даже, работая на чужого дядю, когда-нибудь управлял такими суммами?

Витька вскочил со стула и стал нервно расхаживать по комнате, потирая свой подбородок, в то время как я спокойно продолжал:

— Потянем, Вить, потянем! Билл Гейтс ведь тоже не всегда был миллиардером. Далее, большая сложная цель должна быть разделена на отдельные составные задачи, распределенные по временным этапам. Первая наша задача — это обеспечить себе нормальные стартовые условия, то есть, окрепнуть физически, повысить свой выживальческий потенциал и боевые навыки. Мало ли... Параллельно, создаем техническую базу, которую мы с тобой уже оговорили. Плюс, ремонтируем для народа бытовую технику, продаем всякие поделки, летом работаем на элеваторе, короче, зарабатываем денежки хотя бы на маленькие радости. Да и приодеться не мешало бы, сам видишь, в чем мы ходим!

— Да уж... — пробормотал смущенный Витек, теребя рукав латанного свитерка.

— На этом задачи первого этапа не исчерпываются, поскольку главная задача ближайшего года — это подготовка к поступлению в техникум. Какой решим потом, это без разницы, но рвать когти из этих мест — это без вариантов, согласись.

— Принимается без возражений, есть у меня кое-какие мысли на этот счет. Дальше давай, Склифосовский ты наш доморощенный!

— Сам дурак! Второй этап — это поступление в техникум, адаптация по месту пребывания и успешное внедрение в среду "золотой" молодежи. Есть какие-либо конструктивные возражения?

— Да нет, тоже принимается, хм, в общем и целом, так сказать. А дальше?

— А вот дальше возможны варианты. Третий этап самый сложный, поскольку включает первоначальное накопление капитала. В первом варианте мы цепляем богатеньких дурочек, охмуряем, чпокаем и женимся. Во втором варианте мы прослушиваем разговоры подпольных миллионеров, находим на них компромат и шантажируем их. В третьем варианте...

— Стоп! Мне и первых двух твоих вариантов хватило по самые помидоры, Марик! Пойдем-ка лучше прогуляемся. Чего уставился? Знаю, что холодно и слякотно! Может быть на свежем воздухе у тебя мозги заработают в штатном режиме. Меня прямо как будто тянет на улицу кто-то... Пошли-пошли!

Глава 9

Казахская ССР, Тургайская область, зерносовхоз Жанадалинский,

02 апреля 1978 года, воскресенье.

Нам молебны непотребны,

Это ты соображай!

Мы в колхозе без молебнов

Поднимаем урожай!

(Народное творчество)

И опять желтая неотлепимая глина. Сначала, чистые угольно черные резиновые сапоги, затем — первые чавкающие звуки, а уж опосля... Мы брели с Витькой по раскисшим улицам родного зерносовхоза, уже как около часа не трижды благословенного. Ну, может быть, разве что только пару раз благословенного. Да ну, нах, и одного раза хватит этим глинистым и суглинистым улицам, ибо носить по паре-тройке килограммов этой трижды долбанной и трижды родной неотлепимой глины на каждом из недавно угольно черных резиновых сапог уже окончательно задрало. Задрало — это, конечно же весьма литературно сказано, однако же, хрен его знает кто сейчас читает эту галиматью, но выражаться лучше надо, гм, короче, лучше надо выражаться.

— Итак? — прервал меня Витек, когда я пошел обосновывать свою точку зрения, довольно спорную, честно сказать, по третьему разу. Нет, критик из него был вполне состоявшийся еще в те, тьфу ты, блин, в эти, как правильнее будет сказать? Параллельные? Нехай так, не это сейчас главное. Так вот, а сейчас, по прошествии трех с половиной десятков лет... Совсем запутался! Ладно, буду описывать, как Бог на душу положит, а вы, дорогие советские радиослушатели... Вот тут я взвыл уже вслух, поскольку сразу же вспомнил, как бормотало радио, когда я засыпал. Бормотало вкрадчиво и заунывно, направляемое твердой рукой моего старшего брата — большого любителя забугорных голосов и поклонника профессии некоего штандартенфюрера. Оливер даже немецкий выучил, представляете? Впрочем, Я не ответил на вопрос Витька, а он уже косится на меня после вырвавшегося завывания.

— Хорош пялиться на меня, как товарищ Брежнев на генерала Пиночета! Хочу и вою! Да ладно, не дуйся, Вить, у меня это было свое, семейное. Обязательно потом расскажу... — в этом месте я опять вынужден был прерваться, увидев его руки, вскинутые в знак протеста. Поняв все правильно, поспешил объясниться:

— Да, Витек, сам ведь понимаешь, что секретов сейчас у нас с тобой быть не может, согласись? Просто...

— Да понял я это, я не про то, — взорвался Витек.

— Давай к сути, мля, нах, задрал уже! Мы чо, до ночи глину эту месить собираемся? Если у тебя нет плана третьего этапа, то давай я, хотя бы, изложу свои основные соображения, а? Мне ведь есть, что сказать Не, ну реально задрал, в натуре задрал, как говорит мой шурин! Кончай сопли жевать, а?

— Ну зачем же так неучтиво, молодой человек?

Ласковый старческий голос, прозвучавший за нашими спинами, нет, скорее — в ушах каждого из нас, нет... Ну не знаю, как это описать! Наверное, ближе всего, это как восточную сказку в хороших наушниках слушать, когда голос доброго джина инфразвуком до печенок пробирает, как-то так. Может быть мне и хотелось бы добавить что-нибудь и об аналогичных ассоциациях с участием добрых европейских демонов, но, как не старался, таковых вспомнить просто не смог.

— Шел бы ты, хм, дедушка, пока тебе... — начал было Витек, но названный "дедушкаf" горячо перебил его, стремительно, но мягко взяв под локоток:

— Урок первый, юноша: никогда не перебивай старших, а тем более, словами, о которых пришлось бы потом горько пожалеть!

Заметив, что Витек пытается что-то с возмущенным видом ответить, я тихонько двинул его под бок, на что тот уже просто зашипел от переполняющей злости. Впрочем, зная меня, на словах говорить он ничего не стал. И дело здесь вовсе не в том, что кто-то из нас физически или психологически довлеет над другим. Не к ночи будет сказано, я ведь тоже научился за сорок лет нашего знакомства чутко прислушиваться к таким вот невербальным сигналам своего дружка. А потому мы с Витькой стояли в луже вязкой неотлепимой глины, погруженные туда по самую щиколотку, продолжали погружаться и молча рассматривали нашего незваного попутчика. Поверьте, типчик был еще тот! Представьте себе, уважаемые читатели, этакого колоритного дедка, состоящего из сплошных противоречий. Не контрастов, что было бы понятно, нет. Роскошный лисий малахай, из под которого торчат шикарные рыжие патлы и такая же рыжая борода, обрамляющая курносое скуластое лицо. Стеганный голубой ватник, почти новый на вид, но с прожженной дыркой на правом кармане. Старомодные штаны, скорее даже — шаровары в немыслимую разноцветную полоску, напоминающую какое-то майское многоцветье весенних тюльпанов, а не штаны пожилого человека. И, наконец, стандартные гостовские резиновые сапоги. Угольно черные, между прочим, как и у нас с Витькой. Должен отметить, что удивлял в нем не его прикольный прикид, не обволакивающие обертоны его голоса и, даже не кошачья грация, с которой тот умудрялся легко передвигаться по раскисшей дороге. Не знаю, что больше удивило Витьку, но лично меня поразили огромные, почти детские, глаза незнакомца и роскошный фингал, живописно охватывающий его левый глаз. Как потом признался Витек, его внимание больше привлекла почему-то шикарная щербинка между верхними передними зубами, через которую можно так стильно сплевывать. Витька о такой все свое недолгое детство мечтал, да вот не сподобился как-то. Сначала школа, потом училище, армия...

— Чего уставились, охламоны, Бога никогда не видели?! — заорал дед настолько неожиданно и визгливо, что мы с Витькой вздрогнули. Вздрогнули, а потом вылупились на дедка еще более откровенно. Хохотать в лицо выжившего из ума Бабайки, как я успел уже окрестить дедулю, никто из нас не стал, ибо события крайней пары суток заставляли смотреть на все случившееся с нами очень осторожно и взвешено, принимая как данность любую хрень.

— Христос воскресе! — ошарашено пробормотал Витек, неумело осеняя себя крестным знамением. В Бога он ранее никогда особенно не верил, как я помнил.

— Воистину воскресе! — подхватил я на всякий случай, мало ли там... Вот только креститься не стал, поскольку предпочел остаться убежденным шаманистом.

— Во, придурки! — в свою очередь восхищенно констатировал Бабайка, доставая из правого кармана своего небесно-голубого ватника конкретный такой недокуренный косячок, свернутый кулечком из какой-то местной газетки с кусочками частично читаемого заголовка "Хомяч..." и "...гадир".

— Щаф, дайты жакуру ы фысо абыасну! — важно загундосил дед с зажатой в зубах самокруткой, степенно разжигая ее повисший конец. Козья ножка" полыхнула поначалу, засияла багрово угольком в сумерках наступающего вечера и обдала нас всех специфичным сладковатым ароматом тлеющей конопляной листвы.

— Ты чо, дед, совсем уже гребнулся, что ли, хочешь, что бы нас вместе с тобой замели? — испугано заверещал Витек, в то время как я, судорожно оглядывая окрестности, втянул голову куда-то глубоко в плечи. Ответная фраза, спокойно произнесенная все тем же обволакивающим баритоном, повергла нас в ступор:

— Урок номер два, господа-товарищи попаданцы: в тех случаях, когда вы, обормоты, по-прежнему считаете себя вправе прерывать старших, а, тем более, прерывать старших в столь оскорбительной форме, то смотрите правило номер один! — с этими словами этот Бабайка, этот нехороший человек,... Впрочем, а человек ли, учитывая все уже сказанное им? Ну, так вот, этот бабуин быстро и без замахов ткнул нам с Витьком своими грязными заскорузлыми пальцами куда-то под челюсти, после чего мы из состояния временного ступора мгновенно перешли в перманентное состояние "Аргентина-Ямайка". Какая боль, какая боль!!! Это, друзья мои, даже не пять-ноль, уверяю вас. Честно говоря, читал где-то и как-то, но давно забыл, сколько у человека косточек в его теле, сколько нервных окончаний и сколько волосков. Однако теперь я готов был бы присоединиться к известному тосту из "Кавказской пленницы", который призывал выпить за "кибернетике", ибо теперь точно представлял себе, сколько у меня костей, сколько нервных волокон и сколько волос на теле. Не поверите, но, хрен с ними с костями и нервами — им полагается периодически болеть, особенно после пятидесяти. А потому, совсем другое дело — это, когда болит каждый волосок, а малейшее прикосновение к любому из них грозит новыми вспышками острейшей боли.

Ну злобный дедулька, ну маленький Джеки Чан, дай только оклематься...

— А ты молодец! Не пропил пока еще совсем свой характер, Мартинчик. Так и быть сниму твою боль, прощу на первый раз, дедушка Бог ведь отходчивый.

— Мартель я, а не Мартин, вообще-то, — автоматически поправил я того, облегченно переводя дух и блаженно улыбаясь после перенесенного шока.

— А к вам как нам лучше обращаться, дедушка? Ой, и снимите, пожалуйста боль у моего друга. Он больше не будет, честное слово, ведь правда, Витек?

— Зовите меня... Нет, не Хозяин, нет! Сэл, да, именно так и зовите, — дурашливо захихикал дедулька, легко и стремительно втыкая свой указательный палец в несколько точек на лице Витьки.

Палец, кстати, как и все остальные пальцы, оказался при более внимательном осмотре вовсе даже не грязный, а просто рыжий. А заскорузлыми пальцы Сэла показались из-за жестких окаменевших мозолей на наружных сгибах их суставов. Насколько помню, у каратистов эти мозоли называются кентосы. Между тем, Витек тоже глубоко вздохнул и, также как и я, блаженно осклабился. Говорить толком мы пока не могли, но за нас обоих это с большим успехом делал Сэл:

— Да, ребятки, все про вас я знаю. Ну еще бы мне этого не знать, если я сам лично оформил, санкционировал, заебенил — как хотите это называйте, ваш пространственно-временной перенос, пых-пых...

— Вы-ы-ы?! — заорали мы в унисон, подступая к дедку и протягивая руки.

— Но-но! — осадил нас дедок одним взмахом своей рыжей мозолистой руки.

— Урок номер три провести с вами, что ли, пых-пых? — задумчиво протянул Сэл, в очередной раз попыхивая своей цигаркой, которая услужливо обволокла нас сладким конопляным дымком.

— Хи-хи-хи, не надо, мастер, — ответил я, радостно скалясь.

— Не надо, дедуля, хи-хи-хи, — согласился Витек, демонстрируя тому свою фирменную сатанинскую улыбку.

Глава 10

Казахская ССР, Тургайская область, зерносовхоз Жанадалинский,

02 апреля 1978 года, воскресенье.

Убежало одеяло убежала простыня

И подушка, как лягушка ускакала от меня

Я за свечкой — свечка в печку, я за книжкой та бежать!

Больше коноплю такую я не буду потреблять!

(Народное творчество)

— Итак, молодые люди, хи-хи, тоже мне, молодые, позвольте, наконец, нормально представиться! Как я вам уже сказал, меня вы можете звать Сэлом и я — местный бог. Так, все вопросы потом! Если вам так будет понятнее, атеисты вы недоделанные, то могу еще назваться, пых-пых-пых, Системой Энергоинформационной Локальной, СЭЛ, как раз, то бишь.

Ну, или, проще говоря, эгрегор я, понимаете? Эгрегор местного людского сообщества, который это сообщество синхронизирует как умеет и как может. Помните в Новом Завете еще про это явление написано? Ну как же, "Где двое или трое соберутся во имя Моё, там Я среди них"? Вот это и есть явление эгрегора. Кстати, ты, Мартинчик... Да знаю, знаю, что Мартельчик, ну дай поиздеваться вволю, энергетике моей, а точнее, ее синхронизации, это ох как способствует! Ну так вот, Мартель Агдамыч, тебе уже приходилось взаимодействовать с эгрегорами при проведении исследований методами мозгового штурма. Помнишь, как рождались идеи и решения, которые никому из присутствующих никак не могли принадлежать? А ты, Виктор Викторович, разве не припоминаешь, как знал, где искать неполадки, еще даже не приступив к их поиску, а просто поговорив с ничего не понимающими коллегами? А вместе вы, разве не помните, как по молодости лет разбегались радостно вдохновленные после совместных посиделок, один, зная как новую хрень собрать, а другой, зная куда эту хрень втюхнуть? Причем, пых-пых, банальный обмен идеями тут совсем не причем, хи-хи! Даже в сумме ваши мозги никогда бы не додумались до некоторых идей вашей молодости, поверьте мне, старому эгрегору, пых-пых!

— Так, Сэл, хорошо, Сэл, мы с Витьком поняли уже, кто ты, Сэл, и что ты, Сэл, хи-хи.. Поняли и то, Сэл, что ты, похоже, знаешь о ситуевине намного больше, чем мы, Сэл, хи-хи. Но какого хрена мы тебе сдались, Сэл, хи-хи-хи? И кончай, Сэл, обкуривать нас своей травой, хи-хи! Так серьезные дела не делаются, хи-хи-хи!

— Во-первых, Агдамыч, прекрати свои всякие НЛП! Подействовать на меня эта хрень не может, во всяком случае, как бы ты этого хотел, а, вот синхронизацию нашу с вами нарушить — это как два пальца об асфальт, может. И тогда, я просто не смогу гарантировать , ребятки, сохранность не только ваших телесных, но и энергоинформационных оболочек, душ, то есть, хи-хи-хи! Дело в том, ребятки, что вы там у себя не умерли, откачали вас там медработники, хи-хи-хи! Так что, соответственно, здесь только копии ваших душевных оболочек, пых-пых, хи-хи-хи!

— Во-вторых, ребятки, отвечая на ваш основной вопрос скажу вот что. Как вы уже поняли, наверное, раз я сказал вам о том, что там вы живы, то, следовательно, здесь вы находитесь в другом плане бытия. Кстати о плане, потух чоли, пых-пых...

— Ты хотел сказать, это — параллельная, а не генеральная реальность, Сэл, хи-хи!

— Балда ты параллельная, пых-пых, Виктор Викторыч! Книжков дурацких, пых-пых, обчитался, да? Я сказал то, что сказал. Реальность у нас всех одна, а вот планы бытия разные! Короче, я продолжу, если вы мне, позволите, охламоны. Так вот, планы разные и этому вот плану, — Сэл в этом месте для вящей убедительности сердито притопнул каблуком своего правого угольно черного резинового сапога, отчего несколько комьев взметнувшейся жирной грязи смачно облепили наши лица и потекли по щекам, оставляя широкие неровные борозды.

— Александр Македонский тоже был великий полководец, — начал было я, возмущенно обтирая лицо носовым платком, но тут же заткнулся, услышав:

— Нет, я таки проведу урок номер три, пых-пых... Потом, пых-пых... Если захотите!

Мы с Витькой, конечно же, не захотели, а потому после того, как с готовностью изобразили на своих грязных рожах выражение самого живого интереса и глубочайшего внимания, довольный Сэл продолжил свои дозволенные речи:

— Так вот, этому плану бытия угрожает серьезная, пых-пых, нет, не опасность, а десинхронизация, хи-хи! Честно говоря, мы эгрегоры этой великой страны, и сами не совсем понимаем, чем это грозит, однако, согласитесь, превентивные меры мы принять таки просто обязаны, пых-пых! Тем более, что времени у нас осталось по некоторым прикидкам, лет пять, не больше, пых-пых, нет, никак не больше.

— Вы хотите нам сказать, что мы — избранные? — с дрожью в голосе спросил Витек.

— Какие нахрен избранные?! — заорал Сэл, швыряя окурок и топча его в грязь.

— Вы — два придурка, а не избранные! Просто, вы подошли по определенным физическим и психоэнергетическим параметрам: весу, близости географических координат и частотно-фазовым характеристикам. Все! Избранные, мля...

Мы пристыжено молчали, а Сэл нервно копался в карманах ватника, пока не нашел там еще один забычкованный косяк (урна у него там, что ли?), каковой и вытащил с явно воодушевленным видом:

— Да, вот еще что, ребятки, вы уж простите меня, дурака старого, но травкой ентой я обкуриваю вас сейчас и буду обкуривать дале не из испорченности своей, как вы уже успели подумать, пых— пых. Да ладно! Подумали, подумали! Вот вы только себе представьте, повязала вас контора какая или даже простая ментовка. Что вы им расскажете, а? Правильно, ребятки, а расскажете вы им, что гуляли вы, ребятки, в угольно черных резиновых сапогах по раскисшей весенней дороге из желтой неотлепимой глины, хихикали от дымка конопляного и разговаривали с местным богом. Вопрос в следующем, ребятки, куда вы потом попадете? В Кремль, на прием к товарищу Леониду Ильичу Брежневу или в сумасшедший дом к товарищу психиатру, хи-хи-хи?! Вот то-то же, пых-пых!

— Логика странная, хи-хи-хи, но похоже на правду, — согласились мы с Витьком.

— А то, пых-пых! Теперича, ребятки, вертаясь опять к основному вопросу скажу еще вот что. Как я уже сказал, я знаю, что вы мне нужны и вы мне подходите, а вот зачем вы мне нужны, клянусь Желтой Неотлепимой Глиной, я не знаю. Мы ведь, эгрегоры, как аналоговые компутеры или, скорее даже, как нейросети, даем примерный результат, пусть даже очень точный, бывает, но никогда не можем ответить на вопрос "почему". Мы ведь не логикой мыслим, а эмоциями, хи-хи!

— Не, ну нормально так! — взорвался теперь уже я, не выдержав.

— Мало того, что он выдернул нас безо всякого нашего согласия, так он еще и не знает зачем! Я понимаю, что ты, Сэл, можешь заставить нас через боль делать все, что тебе хочется, но сотрудничества от меня не жди, понял?! Витек, ты как думаешь? Не молчи, пожалуйста, братан!

— Да что там говорить, Марик! Пошли по домам, замерз я уже, не май месяц.

Сэл сразу как-то сгорбился и сама печальная древность посмотрела на нас через огромные детские глаза с лиловым бланшем:

— Я понимаю ребята, что за все в этом мире надо платить, понимаю. Но нет у меня ни золота и бриллиантов, ни евро и долларов, ни каких еще других материальных благ, а, соответственно, и мотивировать мне вас нечем. Я ведь бог, как уже имел честь докладывать вам, а не товарищ Генеральный Секретарь. В смысле материального вознаграждения я, честно говоря, даже на цеховика не тяну...

Сэл, опустив плечи, медленно брел по улице Калинина и добрел уже до совхозного строй-участка, когда услышал за спиной шлепанье двух пар, догоняющих его, резиновых сапог и окрик ломающегося юношеского баска:.

— Сэл, подожди! Да подожди же ты, твою богоматерь!

— Мать не трожь! — заорал эгрегор, оскорбленный в своих самых лучших чувствах.

— Ну прости ты нас, дураков молодых! Мы же не можем ходить по воде аки посуху!

— Бог простит, тьфу ты, ну простил, дальше то что? Чо надо?

— Сэл, мы тут с Мариком посовещались и решили для начала задать тебе пару вопросиков, можно? Это очень важно как для нас, так и для тебя.

— Ну давайте, задавайте свои вопросики, за спрос денег не берут, хи-хи!

— Спасибо, Сэл, мы не задержим тебя надолго! Вопрос первый: если ты такой крутой, то откуда у тебя фингал под глазом, а?

Сэл поначалу, что называется, завис на целую долгую минуту, затем покраснел, открыл было рот, захлопнул его с щелчком, снова открыл и, наконец выдал:

— Поймите меня правильно, ребятки. Я ведь уже говорил вам, что я — эгрегор, то есть, и веду себя как коллективное сознание. Коллективное, понимаете? С вами, любителями фантастики, я крут как высокоэнергетическая сущность более высокого порядка, чем любой человек. В райкоме, к примеру, я веду себя как тупой и чванливый партийно-комсомольский работник средней руки. А это... — Сэл осторожно потрогал свой синяк и болезненно скривился.

— А это, ребятки, результат моей гомеостатической трансформации на территории первой полеводческой бригады. Там я был типичным сельским лохом, которого обули, стыдно сказать, в подкидного дурака и наградили вот этим...

— Понятно, Сэл, тогда вопрос второй: ты сказал, что не имеешь возможностей для мотивирования нас материальными ресурсами, а как обстоит дело с ресурсами не материальными? Ну там...

— Я понял, ребятки, о чем вы, — просиял Сэл, расправляя свои поникшие плечи:

— Вот здесь, ребятки, как говорится, полный набор. Все, что вы когда либо видели, читали, слышали и о чем успели составить минимальное представление — все это я могу внедрить в ваши мозги и нервную систему на уровне полного знания, умения и опыта. Но, правда, есть серьезные ограничения, хотя это как посмотреть. К примеру я могу дать вам пресловутое кунфу даже на уровне специфичных рефлексов, то бишь, мышечной памяти и прочей моторики, но дряблость мускулов, отсутствие растяжки и нежность ударных конечностей — это уже ваши проблемы. Проще всего с ментальными навыками, для которых хватит обычного внедрения. Но, опять же, магами разума или просто гипнотизерами вам не стать. А вот в транс человека ввести, вызвать доверие, девушке понравиться или, наоборот, ветошью прикинуться и прочее в этом роде -это без проблем.

— Тогда, Сэл, мы согласны! У тебя пока нет конкретного плана на наш счет, у нас тоже нет пока конкретного плана на свой счет. Однако, у всех нас есть еще время на подготовку и, самое главное, есть серьезные подозрения в ее необходимости. А вот вознаградить себя с твоей подготовкой, поверь, мы и сами потом сможем!

— Блин, чуть не забыл, склероз, наверное, — виновато пробормотал Сэл, выуживая из бездонных карманов своего ватника... мой смартфон и Витькин планшет.