Наконец кошмары кончились. Сон, пришедший им на смену, я не запомнил, но пробудился после него с радостным чувством чего-то прекрасного и светлого. И с сильным чувством голода тоже.
Я спал на Бабушкиной кровати — той самой, на которой меня некогда превратили в кота. (На этой кровати иногда отдыхал Домовушка, в пору нахождения в своей гуманоидной ипостаси и если ему было лень перекидываться в таракана.) В первую же ночь моих каникул Лада изгнала меня из своей постели, потому что по ее словам, я очень беспокойно вел себя — лягался, кусался и даже царапался. К тому же шерсть лезла из меня клочьями — я линял.
Итак, я проснулся на Бабушкиной кровати. В зеркале шкафа отражалось синее-синее небо, по-особенному синее, я бы сказал. Я вспрыгнул на подоконник и выглянул в окно. Так и есть: молодой снежок, свежепросыпанный, ослепительно сверкал под лучами полуденного низкого — зима! — солнца. Наш Пес бегал по двору с несвойственной ему скоростью. Как щенок, он зарывался в небольшие сугробики, и даже катался по снегу, что уж совсем не было на него похоже. Более того — в сидевшей на дереве черной птице я узнал Ворона.
Вот как он готовит для меня учебный план! Ай, да трудяга!...
Но я тут же устыдился этой мысли. Все-таки он тоже — живое существо. И даже и преминистрам иногда нужен отдых.
Я вышел в коридор. Вкусно пахло тестом, ванилью и лимонной корочкой. Странное металлическое лязганье донеслось до моего слуха, и приглушенное недовольное кваканье Жаба. Я поспешил на кухню.
Молодая поросль на подоконнике разрослась довольно сильно, и хозяйственный Домовушка подрезал растрепанные ветки большими портняжными ножницами. Жаб ворчал, что-де слишком много режешь, и что так поскубал, что ничего не оставил, и что осторожно, ты у Паука сейчас полдома отхватишь. Домовушка отвечал, что ничего страшного, что будет пуще расти, и что дом Паука он трогать не будет, он осторожненько. Увидев меня, Домовушка бросил ножницы и быстренько налил мне сливочек.
— Полудничать еще не скоро, а ты проголодался, я чай, — пояснил он. — Шутка ли — трое суток без просыпу, два раза только насилу тебя растолкал, накормить чтобы. Совсем тебя умаял наш Ворон Воронович!
Я, конечно, не отказался от угощения, даже и добавки попросил, а потом тоже отправился прогуляться. Домовушка, правда, покрутил головкой, сомневаясь — шерсть на мне торчала клочьями.
— Может, кожушок накинешь? — спросил он застенчиво. — Как бы ты не застудился, голиком-то...
— Чего? — возмутился я, — какой кожушок? Почему голиком?
— Да ты в зеркало глянь на себя — вон, вся шкура светится! Да и ребра наружу торчат, ни на палец жира не осталось. А коли под шкурой нету жира, то и тут же озябнешь. Надел бы кожушок, глянь, какой славный я тебе припас! — и Домовушка развернул что-то вроде попонки, связанной им из разноцветных остатков шерсти. Попонка имела четыре отверстия для лап и шнуровку на животе.
Я, конечно, решительно отказался и выскочил на улицу в том, в чем был — то есть в собственной, местами поредевшей, шерсти. И пожалел, что погорячился.
Во-первых, Домовушка обиделся. Не очень обиделся, так, слегка, но все же — он старался, вязал для меня "кожушок", предвкушая, как тепло мне будет в этом его рукоделии. А я так резко, так жестоко отказался от его подарка — обидно, право слово!
А во-вторых, я действительно сразу же замерз. Снежок, такой мягкий и пушистый при взгляде на него из окошка, на ощупь оказался мокрым и колючим. Ветра не было, но зато был мороз, и не какой-нибудь легенький морозец, а морозище градусов пятнадцати. Теперь мне стало понятно, что не только от радости Пес носился по двору с такой скоростью, нет, не только.
Я тоже пробежался туда-сюда, для порядка, а не потому, что мне этого хотелось. Хотелось мне домой, и всякая мысль о прогулке теперь казалась смешной и вздорной. Я даже разозлился на себя — надо же! Погулять ему захотелось! Обидел хорошее существо, замерз, как цуцик, да еще и простуду недолго схватить — а ведь не котенок, не ребенок, взрослый человек, то есть кот! — я уже направился к двери в парадную, как вдруг знакомый (и ненавистный голос) раздался за моей спиной:
— Какая встреча! А я уж думала, ты давно покинул наши места!
Я обернулся и нос к носу столкнулся с давней моей противницей, героиней кошмарных снов и кровожадных мечтаний — кошкой-бродяжкой. Сразу же признаюсь в малодушном и недостойном чувстве — я был очень рад в тот миг, что обидел Домовушку и не надел его кожушок. Только представьте себе, что бы я услышал, если бы был сейчас в разноцветной попонке, как какой-нибудь жалкий пинчер!
Но кошка продолжала свою речь сочувственным тоном:
— Боже мой, да что с тобой? Ты совсем облез! Стригущий лишай, да? Могу посоветовать...
— Нет! — рявкнул я, — это не лишай! И не надо мне твоих советов!
— Ну, как знаешь, — сухо произнесла она. — Я только хотела тебе помочь. Стригущий лишай — очень серьезная вещь, можно и совсем без шерсти остаться.
Она обошла вокруг меня, покрутила хвостом в задумчивости и присела на порожке подъезда. Теперь, для того, чтобы вернуться домой, мне надо было протискиваться мимо нее, что мне совсем не улыбалось.
— Говорят, ты живешь в пятьдесят второй, — сказала она, бросив на меня искоса любопытствующий взгляд. — И как там? Кормят?
Я молчал, решив ни в коем случае не вступать с ней в разговор.
— Я вижу, что не очень, — сказала она, обнаружив, что ответа ей от меня не дождаться. — Если это у тебя не лишай, то, значит, сказывается отсутствие белковой пищи.
— Линька это! — не выдержал я. — Обыкновенная линька!
— Я же говорю — отсутствие белковой пищи, — невозмутимо продолжала она. — Линька зимой бывает только тогда, когда мяса не дают. Что, жадные твои хозяева? О них вообще такое рассказывают!... такое!...
Она снова подождала ответа, но я молчал.
— Не так давно — осенью — милиционер в эту квартиру зашел, и оттуда уже не вышел... Что с ним сталось, ты мне можешь рассказать?
Я взвыл:
— Нет! И оставь меня в покое! Неужели ты не поняла еще, что я не желаю иметь с тобой никакого дела! И разговаривать с тобой не желаю!
— Хам, — отозвалась она невозмутимо. — Как был хамом, так и остался. Только раньше ты был красивый хам, а теперь облезший. Постыдился бы в таком виде появляться в обществе, нудист несчастный!...
Это меня доконало. Как я ни сдерживал свои низменные побуждения, уговаривая себя, что драться с женщиной, пусть даже и кошачьей породы — гнусно и недостойно, после ее слов тормоза мои отказали, я размахнулся, чтобы хорошенько наподдать ей, но ее реакция была куда лучше моей. Она в мановение ока отскочила на порядочное расстояние и оттуда продолжала дразниться всякими умными словами, как-то: "мазохист", "нудист", "импотент" и даже "эксгибиционист".
Я прошествовал мимо нее с гордым видом, стараясь не показать, что ее слова доходят до моего слуха.
Радостное и светлое чувство, посетившее меня при пробуждении, было безнадежно испорчено. Знаете, бывают такие неудачные дни, когда все твои начинания, все твои — самые добрые — побуждения оказываются испаскужены, изгажены, причем чаще всего — тобой же, твоим нежеланием вовремя подумать, вовремя принять какие-то меры предосторожности, вовремя оглянуться или промолчать наконец!...
В довершение неприятностей мне долго не открывали дверь, а когда наконец открыли, я был удивлен и еще больше раздосадован. Жаб, ругая ругательски меня, Домовушку, Ладу и всю эту нехорошую жизнь, сполз с подоконника, подтащил к двери скамеечку (потому что с пола ему было не дотянуться до замков) и отпер мне.
— А где Домовушка? — спросил я.
— Где-где — сидит под потолком, тараканом!... — сказал Жаб раздраженно. И хрипло прошептал: — Очень он на тебя обиделся, Кот. Пока ты с устатку дрых, он глаз не сомкнул, этот самый кожух тебе вязал, и все приговаривал, как тебе тепло будет, и как ты порадуешься, и как согреешься... А ты и отказался... То есть я тебя понимаю, в эдаком выйти на двор — лучше повеситься, но все ж таки...
Мне стало совсем паршиво
— Домовушка! — позвал я. Он не отзывался. Я внимательно оглядел потолок. Домовушка, принимая свою вторую (вернее, основную) форму, становился очень большим тараканом, и обычно, в какую бы щель он не залез, усы его торчали наружу, выдавая его местопребывание. Но сейчас усов я не заметил. Может быть, оттого, что на глаза мне навернулись слезы раскаяния.
— Домовушечка! — взревел я, — прости меня, подлеца! Я больше не буду!...
...Честно говоря, так, как я рыдал в тот день, я не рыдал со счастливых младенческих лет, когда меня обижал соседский Вовка и ломал мои игрушки.
Я захлебывался плачем. Я истекал слезами и соплями. Я кашлял, рыдая, и икал, кашляя. Говоря коротко, со мной случилась истерика.
Конечно, Домовушка не смог усидеть на месте. Он вернулся в привычное состояние лохматого-волосатого в ветхой телогрейке. Он поил меня водичкой, что сделать было трудно, потому что коты не умеют пить — рот у них для этого не приспособлен, коты только лакают. Поэтому насильственная попытка влить мне в рот воду закончилась новыми судорогами и приступом жесточайшего кашля. Домовушка плакал вместе со мной, но его плач не был таким бурным, Домовушка просто проливал слезы и уговаривал меня успокоиться. И перестать. И обещал, что не будет на меня сердиться. И что я — хороший кот, то есть человек, и что он все понимает, и, ежели я не хочу носить кожушок, то и ну его (кожушок, то есть) в болото, он (то есть Домовушка) собственноручно распустит кожушок и свяжет из этих ниток носки для Лады.
Я же, захлебываясь и кашляя, потому что из глаз, из носа и даже из глотки моей непрерывно извергалась влага, говорил, что нет, Домовушечка, что я буду, буду носить кожушок, что я — неблагодарная скотина, и что я это только сейчас понял, и что меня никто не любит, кроме него, Домовушечки, а я это не ценил, но я понял свою ошибку — нет! Преступление! Потому что это преступление — не ценить то обстоятельство, что ты любим! — я понял, и раскаиваюсь, и всегда буду слушаться Домовушечку, и ценить его, и уважать, и, конечно, любить...
В общем, сцена получилась очень сопливая.
Вернувшийся с прогулки Ворон некоторое время наблюдал за нами с брезгливым интересом, потом заметил своим хриплым карканьем, что это у меня обычная реакция на психологическую перегрузку, и что Лада была, как всегда, права, когда настаивала на строгом режиме и сокращении, вернее, дозировке учебных часов. Домовушка сердито посмотрел на Ворона, сказал ему, чтобы летел к себе в кабинет, потому как все, что случилось, случилось по его, Ворона, вине. ("Все через тебя, птица ты беспощадная, меры не знающая, Коток-то наш слабенький, так ведь ему и надорваться недолго, так что лети-ка ты, наимудрейший, к себе, и не тревожь наши раны. А то как бы тебе не досталось".) Ворон пожал плечами, то есть крыльями, и удалился. А мы с Домовушкой, совершенно примиренные, обнялись, поцеловались и еще немного поплакали. Теперь уже спокойно поплакали, без истерик. И надо вам сказать, что слезы эти принесли мне неимоверное облегчение. Я как бы морально, нравственно умылся. И теперь, чистенький, я всех любил, всех, без исключения, в нашей квартире и за ее пределами, даже мою врагиню, кошку-бродяжку. И раскаивался в том, что прежде думал о ком-либо плохо, с раздражением и осуждением. Даже нездоровое любопытство Жаба с изрядной примесью злорадства не злило меня сейчас — я понимал, как мало у него иных развлечений, ведь он, Жаб, лишен многих и многих удовольствий не только человеческого, но даже и моего котиного состояния. Он не мог, как я, выходить на прогулку, когда ему захочется, ему не чесали (в опасении повредить нежную кожу) спинку и шейку, ел он то, что дают, и не мог, как я, иногда разнообразить свой стол... А то, что это его развлечение чужими переживаниями несколько дурно пахло — ну что же, он не виноват, ему просто не хватало интеллекта на развлечения иного характера. На чтение книг, например.
С прогулки пришел Пес. И его, нашего Пса, верного друга и защитника нашей Лады, любил я тогда, и понимал, как никогда прежде, всю глубину его неразделенной любви и весь смысл его бескорыстного служения Даме своего собачьего сердца... Да, я любил его в тот момент, но, как выяснилось чуть позже, со своей любовью несколько погорячился. То есть возлюбил его преждевременно.
Потому что не успела Лада прийти с работы, как Пес настучал на нас с Домовушкой. И не только (и даже не столько) на нас, сколько на бродячую кошку, которая, по его словам, одна только и была виновата в моей истерике.
Лада, с ее горячим нравом и привычкой немедленно реагировать на всякого рода неприятности и рубить сплеча при решении любых проблем, если эти проблемы не были связанны с ней, Ладой, лично, призвала меня пред свои светлые очи.
— Что я слышу, Кот! — воскликнула она, снимая свою курточку и шапочку (Пес наябедничал так скоропалительно, что она даже раздеться не успела), — что мне рассказывают? Тебя, оказывается, обижают в нашем дворе? Тебя не любят? Почему ты мне ничего не сказал?
— Потому что это мое дело, — пробурчал я. — Потому что я не имею привычки жаловаться. Потому что я справлюсь сам ...
— Если эта твоя проблема нарушает мир и спокойствие в нашей семье, она не только твоя, она наша общая...
— Причем тут наша семья? Со своими кошками я как-нибудь сам разберусь...
— Со своими? — удивленно подняла с недавних пор подщипанные бровки Лада. — А я так поняла, что эта кошка — твой враг. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление...
— У тебя! — фыркнул я. — Это у Пса сложилось такое впечатление! А уж кому-кому, а ему я не позволю совать свой длинный нос в мои дела!
И я решительно вышел из комнаты. Я распушил хвост и усы. Я надулся, как индюк. Я кипел, как переполненный чайник. Сосуд гнева — вот что представлял я из себя в тот миг, когда, разъяренный и взбешенный, влетел в кухню в поисках Пса.
Я забыл о его огромных зубах, о том, что ему стоит только раз раскрыть пасть, и от меня останется одно мокрое место и клок черной шерсти, что не мне, с моими слабыми силами, лезть в драку с этим Голиафом...
Пса в кухне не было. Пес принимал ванну. Но тогда я об этом не знал.
— Где он? — зашипел я, — где этот шелудивый стукач? Где это паршивое отродье? Я его разорву на кусочки. Мелкие...
Но в этот момент весь нынешний день прокрутился в моем распаленном гневом мозгу. Я вспомнил приятное пробуждение, и как сгоряча обидел Домовушку, и как низко готов был пасть, когда собирался ударить кошку, и как приятно было раскаяние, и как я любил всех, в том числе и этого предателя, и как я дал себе слово ничего и никогда не делать сгоряча.
И я успокоился.
Г Л А В А С Е М Н А Д Ц А Т А Я, в к о т о р о й
Л а д а п р и м е р я е т п л а т ь е
А в драгих портах чаду и цены нет!...
"Повесть о Горе-Злочастии"
Утро следующего дня началось с переполоха.
Домовушка обнаружил вдруг, что до Нового Года осталось только три дня — прежде, со всеми моими проблемами, он совсем позабыл о течении времени.
