Прозрение богов

Её последней мыслью перед тем, как она отправила Анмаю сдержанный, но тревожный отчет, была простая, неприятная констатация:

"Мы убили капитана Арна. Но его тень стала сильнее, чем он был при жизни. Мы выиграли битву, но, возможно, посеяли семя будущего поражения. И самое опасное, что мы до конца не понимаем, как выглядит враг, который рождается из этой тени".

...........................................................................................

Воздух в День Сарьера был густым и сладким, как мед. Он был пропитан запахом горящих ароматических палочек, пыльцой золотых люмин и всепроникающим чувством бестревожного блаженства. Он дрожал от ликующих гимнов, что миллионами глоток вырывались к небу, где, неподвижная и вечная, парила Твердыня, ослепительным щитом нависая над столицей. Солнце играло на её полированном боку. Казалось, сам металл поет в унисон с толпой, сливаясь в один гулкий, всепоглощающий аккород поклонения. Сотни тысяч людей, отчеканенных единой волей, заполнили центральный проспект столицы, их выкрики сливались в единый гул: "Славься, Сверхправитель! Славься, Сарьер!".

На высокой трибуне из белого камня, парившей над толпой, стоял он — Анмай Вэру, Сверхправитель. Массивный, почти аскетичный в своей синей мантии, он был воплощением спокойной и неоспоримой Силы. Рядом, как отражение его вечного покоя, стояла Хьютай Вэру, её легкие одежды казались невесомыми. Их взгляды скользили по рядам идеальных лиц, по бесконечному строю юношей и девушек, чья красота была таким же продуктом Нового Порядка, как и стабильность, в которой они жили.

Габриэль стоял в тени гигантской триумфальной арки, его лицо было каменной маской, в которой лишь глаза жили собственной, холодной жизнью. Они скользили по бесконечному потоку юношей и девушек, марширующих к центральной площади. Красивейшие. Цвет нации, взлелеянный под присмотром квантовых разумов в утробе корабля-бога. Они несли не оружие, а позолоченные копья — символы преданности. Их улыбки были ослепительны и абсолютно искренни.

— Смотри, как они любят своего бога, — тихо проговорил стоявший рядом Йоолэй Ханту, его новый заместитель. Его лицо было маской такого же блаженного поклонения, как у всех, но пальцы бессознательно теребили яркую ткань плаща, скрывавшую компактный автомат.

— Они любят сказку, — отрезал Габриэль, не отводя взгляда от цели. — А мы пришли её закончить. Навсегда.

Под яркой тканью его праздничного наряда мышцы были натянуты, как струны. Он выжил. Он вырвался из западни Хищников. Но он не вернулся к своим. Он пришел сюда, в самое сердце врага.

Чтобы вырвать его.

...........................................................................................

Его план был безумием, отлитым в форму безупречной логики. Убить Сверхправителя — пустая затея. Его сознание, как и у всех файа, просто проснется в новом теле на борту Твердыни. Но корабль... корабль был почти пуст. Сегодня, в этот единственный день года, Вэру и его свита спускались на землю. Их челнок, приземистый и угловатый, стоял на площадке в трехстах метрах от трибуны, охраняемый Стрелками и призрачным сиянием легкого истребителя, замершего в воздухе подобно стрекозе.

Габриэль чувствовал холод клинка у пояса и тяжесть револьвера, прижатого к ребрам. Его глаза, скользя по трибуне, выхватывали детали, невидимые для ослепленной толпы: всего восемь Хищников в их пятнистых биосталевых комбинезонах, застывших у трибуны, как изваяния. Пятнадцать Стрелков у посадочной площадки, где на полированном камне покоился челнок файа — сияющая капля, ключ к Парящей Твердыне. И те, и другие, — скорее почетный караул, чем настоящая защита. Здесь, в самом центре своего рая, бог не ждал атаки.

Идея была проста, как удар кинжала. Напасть двумя группами. Основная, под командой Габриэля, обрушится на трибуну, оглушая и захватывая файа. Вторая, меньшая, в это время штурмом возьмет челнок. Ключ был не в уничтожении, а в захвате. Проникнуть на борт. Ворваться в самое сердце Твердыни, где оставался лишь один Защитник. Для этого нужен был хотя бы один пленный файа, который под допросом откроет им управление незнакомой машиной.

Год подготовки. Тайные встречи в подпольях, где пахло пылью и страхом. Чертежи, украденные ценою жизней. Шепотки о "предателях" из числа Чистых, тайно снабжавших их информацией. И вера. Вера в то, что тиран, купающийся в обожании, не ждет удара в свой главный праздник.

Он мысленно представил себе корабль, висящий высоко в небе. "Уллаар", Парящая Твердыня, двадцать миллионов тонн абсолютной власти. Его Эвергет, способный изменить саму физику, его лазеры, способные испарить этот город. И всего пять существ, управляющих этой силой. Пять лжебогов, которых нужно низвергнуть.

В ушах у него звенело от адреналина, заглушая рев толпы. Он поймал взгляд Элианы, стоявшей в нескольких метрах от него. Её пальцы сжали древко знамени так, что костяшки побелели. В её глазах он прочел то же, что бушевало в нем: не страх, а лихорадочную решимость. Они были песчинками, вознамерившимися остановить песчаную бурю. Безумие? Без сомнения. Но это было единственное безумие, которое имело смысл в этом слишком устроенном, слишком совершенном мире.

Габриэль мысленно перебрал план в который раз. Удар по трибуне — яростный, но отвлекающий. Главная цель — челнок. Захватить пилота, Айэта Найрами, того самого ловкого Посланника. Ворваться на борт, пока Защитник один. Пока Твердыня слепа. Сразить чудовище.

Фанфары, разрезавшие воздух, заставили его вздрогнуть. Парад начался. Первые ряды девушек в струящихся белых одеждах двинулись вперед, глядя в сторону трибуны пустыми, сияющими глазами. Это был их звездный час, пик существования в отлаженной машине сарьерской культуры, чью мифологическую историю им так усердно вдалбливали квантовые компьютеры Твердыни.

Габриэль глубоко вдохнул, вытесняя из легких сладкий воздух покорности. Он больше не был частью этой толпы. Он был острым камнем в её гладком потоке. Он посмотрел на сияющую каплю челнока, на далекую, невозмутимую фигуру Сверхправителя, и его рука сама потянулась к скрытому оружию.

Привыкшие к поклонению, файа не ждали атаки. И это была их единственная, но роковая ошибка.

— Пора, — сказал Габриэль, и его голос был тише шелеста листвы, но для его людей он прозвучал громче любого гимна.

Он сделал шаг из тени арки, и за ним, как тени, отделились от стен десятки фигур. Они не были похожи на сияющих юношей с парада. Их движения были резки, глаза горели не обожанием, а холодной решимостью. Под плащами и праздничными накидками, наброшенными для маскировки, лежало стальное дыхание оружия.

Толпа, пропускавшая их, ничего не заметила. Она ревела, заливая площадь волной восторга. Габриэль видел, как вдали, на высокой белой трибуне, застыли знакомые по пропагандистским голограммам фигуры. Массивный Вэру в строгих одеждах Сверхправителя. Хьютай рядом с ним, улыбающаяся безмятежной улыбкой вечности. Наблюдатель, Посланник...

Они махали рукми. Им отвечал рев миллионов.

Габриэль сжал рукоять спрятанного под плащом револьвера. Его ладонь была сухой. В ушах стояла оглушительная тишина сосредоточенности, заглушающая весь мир. Он видел лишь цель: трибуну, челнок и тонкую, почти невидимую нить власти, что должна была вот-вот порваться.

Он кивнул. Два отряда, как лезвия ножниц, начали свое движение — одно к трибуне, другое, скользнув переулками, к посадочной площадке.

"Теперь", — прошептал он сам себе, и это слово было тише шелеста лепестков, но для него оно прозвучало громче любого салюта. Воздух, сладкий и густой, вдруг наполнился запахом грома.

Он шагнул из тени, и его движение стало сигналом. Мир идеальной гармонии треснул.

Навсегда.

Слово "теперь", беззвучно сорвавшееся с его губ, стало спусковым крючком для безумия. Всё произошло с обманчивой, почти нереальной скоростью. Габриэль, выхватывая из-под плаща тяжелый револьвер, не побежал, а ринулся к трибуне, его движение было резким и точным, как удар клинка. Рядом с ним такие же "восторженные" зрители сорвали с себя яркие одежды, обнажив серую, практичную форму повстанцев. В их руках засверкали клинки и пистолеты.

Первыми среагировали Хищники. Восемь пятнистых силуэтов у подножия трибуны замерли на мгновение, их кошачьи маски повернулись к надвигающемуся хаосу, чуя не ритм марша, а ритм атаки. Но это мгновение стоило им всего.

Первый выстрел, громовой раскат, разорвавший сладкую музыку парада, прозвучал не с трибуны, а с посадочной площадки. Там другой отряд повстанцев обрушился на пятнадцать Стрелков. Атака была так жестоко выверена, что первые охранники рухнули под пулями, даже не успев снять с предохранителей свои бесшумные винтовки. Кустарные гранаты, начиненные гвоздями и гайками, разорвались в идеально выбранных точках, сея хаос и смерть. Парящий в небе легкий истребитель Твердыни, похожий на морское животное, вдруг замер, его сенсоры захлебнулись от множества целей и помех, которые повстанцы научились создавать из украденного и перепаянного оборудования.

У трибуны восемь Хищников пришли в движение. Это не было человеческое реагирование — это был взрыв инстинктов. Их пятнистые фигуры слились в размытые пятна. Выдвижные когти, блеснувшие на солнце, на полсекунды опередили выстрелы повстанцев. Двое нападающих, уже почти добравшихся до ступеней, рухнули с рассеченными глотками, их крики потонули в общем гуле. Но численный перевес и подготовка сделали своё дело. Из-под плащей повстанцев брызнули дымные струи отравляющего газа. Не громовые раскаты автоматических карабинов, а сухое, ядовитое шипение, тонувшее в гимне, заставив их задыхаться и срывать свои маски. Их биостальные комбинезоны, способные остановить пулю, были бессильны против распыленного в воздухе яда.

Залп пистолетов в упор смел Хищников, лишившихся своей защиты. Целая шеренга грозной стражи, не успев издать ни звука, рухнула, сраженная наповал.

— Вперед! К трибуне! — закричал Габриэль, и его голос, наконец, прорвал шум толпы.

На площади началась заминка. Марш замер. Тысячи глаз, ещё секунду назад полных обожания, уставились на клубящийся газ и падающие тела. Кто-то в первых рядах вскрикнул. Гимн распался на неуверенные, обрывающиеся фразы.

Повстанцы, как приливная волна, вкатились на трибуну. Стальные когти двух последних Хищников блеснули в воздухе, но и их сразили струи газа. Мир сузился до нескольких квадратных метров белого мрамора. Анмай Вэру стоял неподвижно, его лицо не выражало ни страха, ни гнева, лишь холодное, почти научное любопытство, будто он наблюдал за интересным природным явлением. Хьютай инстинктивно шагнула вперед, прикрывая его, её тонкие пальцы сжались в кулаки.

В это же время со стороны посадочной площадки донеслись взрывы, затем — грохот падения. Вторая группа выполнила свою задачу: пятнадцать Стрелков, застигнутые врасплох, были уничтожены шквальным огнем и бомбами прежде, чем успели занять круговую оборону. Легкий истребитель, прошитый кумулятивными гранатами из самодельных гранатометов, беспомощно рухнул на землю, его силовое поле даже не успело сработать.

Габриэль, не сбавляя хода, влетел на трибуну. Его мир сузился до двух фигур. Файа застыли, но не в ужасе, а в ошеломленном любопытстве, словно наблюдали за внезапно налетевшим погодным явлением. Вэру сделал шаг вперед, его лицо было строгим и сосредоточенным. Хьютай инстинктивно схватила его за руку. Айэт Найрами, Посланник, потянулся к своему поясу, где висел изящный лазерный пистолет. Его гибкое тело успело сделать пол-оборота, глаза, всегда проницательные, на мгновение встретились с взглядом Габриэля — и в них читалась не злоба, а стремительная, почти машинная оценка ситуации. Но было уже поздно. Сапог Йоолэя с силой ударил по его запястью, и оружие со звоном откатилось по мрамору. Вэру и Хьютай, отброшенные навалившимися на них повстанцами, исчезли в круговерти борьбы.

— Брать живьем! Только живьем! — Габриэль, сбив с ног Наблюдательницу Аютию, уже видел победу. Его люди, рыча, набросились на файа. У них не было оружия, но они сопротивлялись с нечеловеческой, отчаянной силой. Удар Вэру отшвырнул двух нападавших, словно тряпичных кукол. Айэт, изловчившись, всё же схватил свой лазер, но оглушительный удар приклада по голове свалил его на полированный камень. Файа скручивали. Удушающими захватами, ударами прикладов по голове. Победа. Безумие обретало форму реальности.

И в этот миг тишина, повисшая над площадью, лопнула. Сначала один, потом другой, потом десятки, сотни голосов. Не крики ужаса, а рычащий рев ярости.

— Измена! — пронеслось над толпой.

Те самые юноши с позолоченными копьями, цвет Сарьера, чьи улыбки были так ослепительны, обернулись живой, разъяренной стеной. Их глаза, ещё секунду назад сиявшие обожанием, теперь полыхали фанатичной ненавистью. Они не видели освободителей. Они видели еретиков, посмевших осквернить их бога. Случилось то, чего Габриэль не предвидел. То, что не укладывалось ни в одну его теорию тирании.

Рев толпы из поклонения превратился в яростный вопль. Не сломленный, не испуганный, а полный праведного гнева. "Измена!" — неслось над площадью. И тысячи юношей, только что маршировавших как часть праздничного ритуала, разом обратились в армию. Их идеальные, одурманенные пропагандой лица исказились яростью.

— Ошибка... — прошептал Габриэль, и ледяная волна прокатилась по его спине. Он просчитал всё, кроме этой, немыслимой для тирана вещи — народной любви.

И толпа обрушилась на них. Не солдаты, не Друзья Сарьера — мальчишки с копьями. Они не ждали приказа. Они бросились на защиту своего бога. Их встретил град пуль. Чистые падали десятками, но другие Чистые словно бы не замечали этого. Они рвались вперед, словно одно ревущее многорукое чудовище, топча своих же раненых и умирающих.

План, расписанный по секундам, рассыпался в клочья. Операция по захвату превратилась в адскую бойню. Путь к челноку был внезапно отрезан живой стеной из мускулистых тел, истошно орущих и целящих лес копий. Пули били в упор, кровавые клинки сверкали и разили. Но место павших тут же занимали новые, словно в каком-то жутком сне. Это было не сражение, это было избиение. Расписанная по секундам операция превратилась в хаотичную, кровавую мясорубку. Повстанцы, зажатые на трибуне, отстреливались, отступая к краю, но их ряды таяли. Древки ломались о тела повстанцев, острия находили щели в самодельной броне.

— К челноку! — закричал Габриэль, стреляя в упор в молодого фанатика, вцепившегося ему в горло. — Прорываемся к челноку!

Но прорыв уже был не прорывом, а кошмарным избиением. Чистые бросались на них со всех сторон. Габриэль, оглушенный ревом, видел, как Йоолэй, прикрывая отход, рубил автоматом по толпе, пока его самого не пронзило сразу три копья. Видел, как юный Халлэй, пятнадцатилетний брат Йоолэя, с перекошенным от ужаса и ярости лицом, всадил свой нож в спину скрученного повстанцами Сверхправителя. Это был не акт мести, а акт отчаяния, последняя попытка хоть чего-то добиться в этом кошмарном провале. Смерть Вэру была быстрой и, как показалось Габриэлю, почти что безразличной для него.