Подсчитав имевшуюся в кошельке наличность, Домовушка погрузился в сложные вычисления, чт* из деликатесов и дефицитов мы можем себе позволить. Поэтому манная каша, предназначавшаяся нам на завтрак, пригорела. Зато Лада, поев вместо каши вчерашнего пирога с вареньем, получила перед уходом на работу длинный список, в котором было указано, что, по какой цене и в каких количествах она должна приобрести. Список накарябан был тупым химическим карандашом, который Домовушка слюнявил так усердно, что не только рот, усы и борода у него были синие, но и шерсть на лбу и на остроконечных ушках.
Я, конечно, полюбопытствовал и заглянул в список через его плечо. И удивился — на первом почетном месте кривыми печатными буквами (слишком большими, пляшущими и не помещающимися в строке) начертано было без соблюдения правил грамматики: "вино шампань одн бут".
— Это что означает? — не выдержал я.
— Празднество же, — пояснил Домовушка торжественно, — шампани надобно для порядку и торжественности.
— А разве спиртное можно?
— Нужно, а как же! В давние годы я бражку варил, бывало, или же медовуху, однако же Бабушка мне воспретила строго-настрого, законом-де не дозволяется. Потому мы к празднествам завсегда шампань приобретаем.
— Так никто бы не знал — разве ж у нас кто-то бывает? Варили бы себе медовуху и дальше.
— Не, — помотал головкой Домовушка и старательно послюнявил карандаш, собираясь писать далее. — Ежели законом возбранено, значит, невозможно. Мы обыватели закону послушные, нарушать не могём.
Кроме шампанского в списке имелись апельсины в количестве двух килограммов, мандарины (один килограмм), лимоны (пять штук), гранат (одна штука), орехи грецкие (сотня), орехи лесные чищенные (один стакан), лимонад разный (пять бутылок), конфеты шоколадные "Ананасные" и "Трюфели" ( по сто граммов), карамель разная (один килограмм) и зелень свежая (укроп, петрушка, зеленый лук и редис).
— Редис — это я себя побаловать, — объяснил мне покаянно Домовушка. — Люблю сей овощ безмерно. Редька, белая ли, черная — то тоже великая вещь, особенно с постным маслом, с зеленым лучком... Однако же противу сладости редисовой ей — никуда.
Замечу в скобках — это в первый раз Домовушка высказал слабость к какой-либо еде. Обычно он себя не баловал ничем, кроме чая с конфеткой (карамелькой "Взлетной").
Я выразил удивление также и тем, что в этом списке не была указана елка.
— Новый год все ж таки, — мурлыкнул я. — Без елки как-то не то. Шарики там разноцветные, бусики-гирляндочки, запах хвои...
— А елку нам приобретать не надобно, — сказал Домовушка и покивал в подтверждение своим словам. — Елочка у нас и так есть, на диво пушиста, на диво зелена. Живая. В шкапу держим. Вечером и нарядим.
Но до вечера надо было еще дожить. Я сомневался, что нам это удастся. Потому что Домовушка назначил уборку. Генеральную. В ответ на мое недоумение, чт*, мол, у нас убирать, у нас и так чисто, Домовушка завопил, заохал и забегал по квартире, указывая на всякого рода нечистоту и грязь. И ручки дверные не были начищены должным образом, и пыль на книги осела, и окна загрязнились до безобразия, не говоря о витринках в стенке румынского производства, а также о зеркалах в коридоре. И паркет надобно было натереть воском, и посуду перемыть, и прочая, прочая, прочая... Я не стал спорить. Я давно уже — еще с детских лет — усвоил, что с хозяйками (а ведь Домовушка был хозяйкой в нашей квартире) по поводу уборки и стирки лучше в споры не ввязываться. В лучшем случае тебя заставят мыть полы (или выкручивать белье). В худшем...
Но судите сами: и при моем невстревании в спор Домовушка быстренько вручил мне тряпку, даже две тряпки, притащил в комнату тазик с горячей мыльной водой, предварительно подстелив на пол клееночку, потом поставил рядом ведро с водой чистой и прохладной и велел достать из стенки весь хрусталь, вымыть его мыльной водицей, выполоскать водицею чистою, а после натереть до блеска — "чтобы люстра многажды отразилась", — и расставить по местам, эти места тоже загодя вымыв. Я с тоской оглядел все эти вазочки, рюмочки, бокальчики и бокалища и попытался напомнить Домовушке, что у меня каникулы, и что я должен отдыхать и набираться сил. Моя попытка не удалась — Домовушка отмахнулся лапкой и умчался задавать работу Псу, прокричав мне из коридора, что-де перемена занятий действует благотворно, и что ручной труд после умственного пойдет мне только на пользу.
И я занялся ручным трудом. То есть трудом лап своих. Еще раз повторю: с хозяйками спорить бесполезно. Единственный выход из создавшейся ситуации был сделать все побыстрее, расставить по местам, а там, буде и найдутся какие-никакие огрехи, все равно никто не заметит.
Это я был слишком, чересчур оптимистичен. Я уже заканчивал расставлять хрусталь по полочкам, когда Домовушка с пылесосом в изрядно запыленных лапках, влетел в комнату. Он ойкнул, как будто у него что-то вдруг заболело, кинулся к стенке, и все хрустальные предметы полетели обратно в миску с мыльной водой.
— Ты что ж это, Кот? — вопил он, устраивая в миске пенную бурю. — Ты почему ж это сачкуешь? Кто ж тебя учил таким вот макаром хрусталя-то мыть? Да нечистые на место водружать? Не дело, Кот, не дело, я тебя в пример другим ставлю, а ты эдак-то вот от работы отлыниваешь!
— Я не отлыниваю! — возмутился я. — Они же чистые были!...
Конечно же, мне пришлось все перемыть и перетереть, теперь уже на совесть. Домовушка помогал мне по мере возможности, то и дело срываясь в другие помещения квартиры, чтобы проследить, как выполняются его указания, и подсобить, буде возникнет надобность в его помощи. Надобность возникала ежеминутно — то Пес из-за своих огромных размеров не мог вписаться в пространство между кроватью и дверью (он натирал полы, разъезжая на привязанных к лапам щетках); то Жаба надо было переместить от уже начищенной дверной ручки в кухне к еще не начищенной в коридоре; то Ворон, вместо того, чтобы протирать книги тряпочкой (от пыли) и расставлять их по полкам в нужном порядке, совал в какую-нибудь из книжек свой клюв и забывал обо всем на свете; то стеклоочиститель универсальный, похожий на многоножку, добегал до оконной рамы и надсадно гудел, требуя пересадить его на следующее стекло, или же тихо пищал, оповещая о необходимости подзарядки...
Как вы уже могли заметить, Домовушка задействовал почти всех, кроме Рыба — поскольку того нельзя было задействовать по причине отсутствия у него рук и совершенной нетранспортабельности; Петуха же, который не желал понимать что от него требовалось, отдали Пауку в качестве транспортного средства. Паук сидел у Петуха на голове и протирал листочки дуба от пыли. Покончив с порослью на кухонном подоконнике, он отправился в другие помещения — Лада в последнее время вдруг воспылала любовью к комнатным растениям, и натащила дюжину или больше горшков со всякого рода цветами: геранью, фиалками, кактусами, фикусами и прочей непонятной флорой. Пауку доставляло удовольствие ухаживать за всеми этими представителями растительного царства, рыхлить землю, удалять сухие или желтые листочки; только вот поливать цветы он не мог, и ему никак не удавалось обучить этому тонкому искусству Петуха — тот либо выливал слишком много воды, либо лил ее прямо на листья, вместо того, чтобы осторожно полить корешки, либо делал еще что-нибудь неправильно, после чего Паук со стоном звал Домовушку, чтобы исправить содеянное неразумной птицей. Поэтому в последнее время Паук стал много есть (молочных каш в основном) и пил соки, морковный и бураковый — чтобы, как он говорил, поскорее вырасти до нормальных размеров и быть в состоянии удержать леечку с водой в своих волосатых лапках. Несколько месяцев назад я пришел бы в ужас от такого его желания — наш Паук, размером с кофейное блюдце, и так казался мне слишком большим. Но теперь, познакомившись с ним поближе, я перестал находить его страшным, больше того — он стал мне симпатичен, и я напрочь забывал о его мохнатых лапах и животе, о его ужасных смертоносных жвалах и прочих признаках паучьей природы.
Но я отвлекся. Итак, Домовушка на какое-то время уединился со мной в комнате Лады — мне пришлось подождать, пока Паук закончит обтирать листья молоденького фикуса и направит своего ездового Петуха в кабинет, чтобы заняться геранями. Когда дверь за ними закрылась, я завел разговор с Домовушкой — со вчерашнего дня я пытался улучить минутку, чтобы пожаловаться Домовушке на Пса. Простить-то я Пса простил, однако же что-то неправильное есть в том, что твой нравственный подвиг никто не оценит и не похвалит. Домовушка со мной не согласился — я имею в виду, не согласился с моей оценкой поведения Пса.
— Что ябедает наш Пес — этого нет. Рассказывает Ладе, конечно, обо всем произошедшем, однако же должна же она в известности быть...
— Нет! — воскликнул я. — Ты никогда меня не убедишь, что Ладе необходимо было докладывать о съеденной нами курице, и обо всех перепалках — беззлобных и никому не приносящих вреда, заметь! — на кухне, и уж тем более о моих взаимоотношениях с кошками. Вот это уже называется вмешательством в мою личную жизнь!...
— Да уж прости ты его, — просительно произнес Домовушка, рассматривая только что протертый им бокал на предмет многократного отражения в хрустальных гранях зажженной по случаю пасмурного дня люстры. — Малое дитятко еще, несмышленое...
— Как это?!... — я едва не захлебнулся от возмущения. — Он, такой огромный, такой свирепый, а ты мне говоришь, что он — малое дитятко?
— Щенок еще вовсе, то есть ребятенок, — энергично кивнул головкой Домовушка и подышал на незаметное мне пятнышко в хрустальном боку бокала. — Почитай, в классе пятом его это... трасварнули. Ему бы еще в горелки бегать, да с удилищем на речке сиживать, а на него такая сразу честь взвалилась — Ладу оберегать. Вот и ищет, как бы еще лучше службу свою справить. А отрок же еще беспортошный, как по прежнему бы времени...
Я задумался. Я вспомнил — давным-давно, когда я только-только стал котом, Ворон говорил мне, что после венчания Лады все мы возвратимся в то состояние, в каком были на момент трансформирования. Сколько бы лет ни провели мы в этих своих звериных (птичьих и т. д.) шкурах и перьях. То есть Псу по-прежнему двенадцать, а мне — сколько же мне было в тот прекрасный майский день? Я не помнил, но что-то около двадцати. Будем считать, что мне было двадцать. Значит, если Лада не выйдет замуж в ближайшие лет эдак тридцать-сорок, мои ровесники успеют состариться, обзавестись внуками, а я по-прежнему буду молод и красив?
Мысль это мне понравилась. Это же почти бессмертие — то есть умирать когда-нибудь все равно придется, но столь долгая молодость, плюс к ней — мои вновь прорезавшиеся способности к магии, которые, скорее всего, исчезнут после возвращения ко мне человеческого облика — право, я был очень счастлив тогда, что меня превратили в кота. И уж конечно я вовсе не хотел становиться человеком.
В этих размышлениях я незаметно покончил со своей работой, и даже привередливый Домовушка, чуть ли не обнюхав каждую рюмочку (впрочем, скорее всего именно обнюхав — потому как иначе он мог находить совершенно невидимую глазу грязь, кроме как по запаху) остался доволен моими усилиями. И в качестве поощрительного приза приставил меня к стеклоочистительному механизму, который уже довел до блеска оконные стекла. Теперь нужно было вычистить стекла витринок в стенке и заняться зеркалами в коридоре. Машинка бегала по зеркальному стеклу, я следил за ее движениями, чтобы вовремя подхватить ее и перенести на следующее зеркало, и раздумывал. Поймите меня правильно — я желал Ладе всего наилучшего: выйти замуж, воссоединиться с родителями, получить статус законной правительницы Светелграда и всего княжества, но — пусть я эгоист и себялюбец! — но почему этому не произойти попозже? Когда я достаточно овладею магией. Ведь если Лада за сто почти лет повзрослела лет на двадцать, то ее тридцать наступят лет эдак через пятьдесят. Вполне приемлемый срок. И возраст для замужества тоже подходящий. Зрелый достаточно, чтобы не увлечься первым встречным, и в то же время еще и хороша, и красива, и молода. Нет, положительно надо убедить Ладу погодить с замужеством. Стоит ли спешить вступать в брак неизвестно с кем! Я очень сомневался в достоинствах суженого Лады, хотя Домовушка и убеждал меня, что суженным может стать только истинный витязь, умный, хороший и честный, добрый молодец, отважный воитель. Знаю я этих современных воителей — драчуны-каратисты, с криками "Кия-я!", Ван Дамы-любители, сначала лезут в драку, а потом думают, стоило ли. Ничего хорошего с таким Ладу не ждет. Книжек они не читают, кино не смотрят — им некогда, они совершенствуют свое тело и берегут свое здоровье. Не пьют, не курят, не едят острого и соленого... И вообще они — очень тоскливые люди. Нет, они-то считают себя жизнерадостными, но вот окружающие тоскуют, когда их сын (брат, муж, друг) часами лупит по дощечке ребрами ладоней, или держит на вытянутых руках гири, или занимается еще чем-нибудь столь же непроизводительным. Может, конечно, у них, в их Там, витязи и воители совсем другие, образованные и учтивые — но я в этом очень сомневаюсь. Нет, положительно Ладе необходимо погодить с выбором еще пару-тройку десятилетий. До тех пор, когда ей будет уже совсем пора.
Между тем уборка квартиры была завершена. Под наши ликующие крики Домовушка с помощью Пса выволок из шкафа кадку с елкой. Елочка была невысока — метр от силы, — но действительно зелена и пушиста. Паук сразу же перебрался на нее и зашмыгал по веткам в поисках желтых иголок, которые надо было удалить, а также вредных насекомых. Насекомых он не нашел — откуда насекомые в нашей заколдованной квартире? — желтых иголок и обломанных веточек тоже. Покончив с осмотром, Паук строго предупредил, что если кто-то из нас сломает на елочке хоть иголочку, то будет иметь дело с ним, с Пауком. Грозный его вид с поднятыми кверху жвалами не обещал осмелившемуся ничего хорошего. Но Домовушка, с его привычкой стараться все сразу уладить и разрядить обстановку, быстро нашел Пауку работу — украшать оконные стекла снежинками, слепленными из паутины. Паук плохо себе представлял, как взяться за это дело и удалился в кухню экспериментировать. Мы же, повосхищавшись елочкой, разбрелись по углам, чтобы до прихода Лады хоть немного отдохнуть после непривычных дневных трудов. Кроме Домовушки, конечно — занятый уборкой, он не успел приготовить обед, и теперь собирал нам поесть что-нибудь на скорую руку, хотя бы всухомятку.
Он почти успел справиться с этим, как запоры нашей двери начали открываться сами собой: в замочных скважинах со скрежетом проворачивались невидимые ключи, засов отодвинулся, цепочка выскочила из гнездышка и закачалась, болтаясь... Я подскочил на всех четырех лапах и испуганно уставился на все это — нашествие страшной вражьей силы виделось мне, а Лады нет дома, значит, я должен буду предпринять что-либо, как единственный в наличии практикующий маг, хотя — ну какой, какой я маг? Ученик только, фамулус, я ведь кроме чиха да сглаза, еще никаких приемов не знаю, а я сомневаюсь, что вражью силу можно одолеть, всего только чихнув на нее. Шерсть моя на загривке сама собою встала торчком, усы распушились, хвост задрожал в напряжении, спинка выгнулась, а когти самостоятельно, без всякого моего на то желания, покинули мягкие подушечки лап. Я был очень, очень испуган, но внешне представлял собой вполне достойное зрелище рассвирепевшего кота. И тут я услышал спокойный и даже радостный голос Домовушки:
