Прозрение богов

Чудом, ценой десятков жизней, горстке повстанцев, включая Габриэля, удалось вырваться с трибуны и, пробиваясь сквозь обезумевшую толпу, рвануться к площадке, где уже гремел бой за челнок. Они шли по телам — и убитых, и раненых. Залпы их оружия глушились рёвом толпы.

Но там их ждал новый капкан. Объединенный отряд Охранников и Друзей Сарьера, наконец-то поднятый по тревоге, уже окружал площадку, методично расстреливая и уничтожая вторую группу повстанцев.

Габриэль, укрывшись за горящим остовом истребителя, одним взглядом оценил ситуацию. Плененные файа мертвы. Челнок — под шквальным огнем. Его люди гибли под перекрестным огнем солдат и ярости толпы. План рухнул. Безумие не сработало. Их отряд, ещё недавно насчитывавший два десятка, теперь был разорван в клочья. Руфус у посадочной площадки отстреливался, прижавшись к шасси челнока, но и он, и его люди исчезли под потоком обезумевших юношей, сметенные живой волной. План захвата челнока и штурма Твердыни умер, не успев родиться. Оставался лишь один вариант — выжить.

Габриэль, отбросив пустой револьвер, срывая с себя окровавленную одежду, метнулся в сторону, в охватившую город панику, оставив за спиной кровавую трибуну и рев толпы, сливавшийся с нарастающим гулом сирен полиции. Воспользовавшись всеобщим хаосом, оглушительной сиреной, внезапно взвывшей над городом, и дымом, заволакивающим площадь, он бежал от побоища. Он был один. Весь его мир, его безумная надежда, осталась там, в кровавом месиве у подножия трибуны и на захваченной площадке.

Он посмотрел на Парящую Твердыню. Гигантский корабль молчал, но в его немоте была какая-то новая, зловещая глубина. Казалось, само небо сжалось в кулак.

Он был жив. Но его личная война, готовившаяся год и закончившаяся за несколько минут, была мертва. И где-то высоко в небе, в Парящей Твердыне, Найте Хааргаай, Защитник, уже вводил команды, чтобы восстановить контроль над миром, который на мгновение осмелился восстать.

Паника была густой и липкой, как смола. Габриэль нырнул в её горячее чрево, отшатываясь от бегущих в ужасе людей, от растоптанных трупов в праздничных одеждах, от алых луж, растекшихся по белому камню. Рев толпы, сирены и предсмертные крики слились в один оглушительный гимн провалу. Он был ранен — адское жжение в плече говорило о пуле, засевшей где-то у ключицы, но боль была далекой, почти абстрактной. Он даже не помнил, когда его ранили.

Он видел, как к площади, развернувшись в безупречные линии, подходили синие мундиры полиции. Дубинки и щиты, методичная зачистка территории. Изнанка бестревожного мира обнажилась с пугающей скоростью. Где-то позади, на проспекте, остались его люди, его мечта, тела файа, которых они убили впустую. Теперь это были не боги, не тираны, а просто трупы, нелепые и жалкие на фоне грандиозного провала.

Он скользнул в темный переулок, оставив за спиной рев толпы, взрывы и гул приближающихся вертолетов. Город погружался в панику, а Парящая Твердыня, лишившаяся на мгновение своего сердца, всё так же висела в небе — вечная, неумолимая и молчаливая. Бойня только началась, но он уже знал — она проиграна. Оставалось только одно: исчезнуть.

..........................................................................................

Он свернул в новый переулок, пахнущий гниющими цветами и мочой, прижался к холодной стене, пытаясь перевести дух. В ушах стоял звон. Он представил себе Парящую Твердыню. "Уллаар". Сейчас там, в коконе из технологии, должно было очнуться сознание Вэру, Хьютай, Айэта. Новые тела, новые сосуды для их вечности. Люди проиграли бой, но не войну. Войну они проиграли, даже не начав.

Он бежал, не чувствуя ног. Адреналин отступал, и на его место приходила свинцовая тяжесть провала. Где-то позади, на площади, всё ещё доносились выстрелы, взрывы, но теперь это был уже не бой, а зачистка. Сирены выли на разных тонах, сливаясь в один пронзительный стон раненого города.

Габриэль нырнул в подворотню, прижался к мокрой от конденсата стене, пытаясь перевести дыхание. В горле стоял ком, пахло гарью, порохом и собственной кровью — он даже не заметил, когда осколок гранаты рассек ему плечо. Рука немела.

Он был один. Эта мысль ударила сильнее любого приклада. Йоолэй, Халлэй, десятки других — все они остались там. Мальчишки с копьями... он сжал веки, пытаясь стереть картинку: лицо юноши, искаженное ненавистью, и древко копья, входящее в горло Йоолэя. Они сражались не с тираном. Они сражались с его самой страшной силой — обожествлением господина рабами.

И тут до него донесся голос. Четкий, металлический, лишенный всяких эмоций. Он исходил отовсюду — из репродукторов на стенах, из голоприемников в окнах, тот самый, что ежедневно вещал из Парящей Твердыни:

"Внимание всем гражданам. Попытка террористического акта подавлена. Предатели народа уничтожены. Сверхправитель жив и невредим. Сохраняйте спокойствие. Доверьтесь Друзьям Сарьера. Лояльность населения подтверждена героическими действиями молодежи Сарьера. Погибшие будут оплаканы".

Ложь. Сквозь шум в ушах Габриэль почти физически ощутил ту самую секунду, когда Халлэй вонзил нож в Вэру. Он видел это. Но система уже перерабатывала реальность, заливая кровь на мраморе лаком пропаганды. "Сверхправитель жив". Конечно, жив. Он всегда жив. Убить можно лишь тело, а у них тел — неисчерпаемый запас на борту их проклятого ковчега.

Он оттолкнулся от стены и побежал дальше, глубже в лабиринт промзон, подальше от парадных проспектов. Здесь, в царстве грузовиков и складов, не было ликующих толп. Лишь испуганные лица рабочих, выглядывающие из-за ворот, и патрульные дроны, прочесывающие дворы своими синими лучами.

План был прост до гениальности: захватить челнок, ворваться в Твердыню, пока она обезглавлена. Они почти сумели. Почти. Эта мысль жгла сильнее раны. Они сделали всё, что могли, но не учли одного — что бог может быть по-настоящему любим своими рабами.

............................................................................................

Он двинулся дальше, вглубь трущоб, которые не смогла выжечь даже единая культура Нового Порядка. Здесь, в лабиринте из ржавого металла и гниющего пластика, ещё пахло свободой — вонью нищеты и отчаяния. Он нашел заброшенный склад, заваленный сломанными ящиками, и рухнул в темный угол, исчерпав все силы.

Прошел день. Или два. Время потеряло смысл. Его разбудил шорох. Габриэль инстинктивно схватился за нож, но перед ним стоял не солдат, а подросток с огромными, испуганными глазами.

— Ты... ты один из тех? С площади? — прошептал мальчишка.

Габриэль молча кивнул, чувствуя, как сердце сжимается от горечи.

— Говорят... — голос подростка дрожал, — говорят, вы были мраккультистами. Что хотели вернуть Бездну.

Так быстро. История уже переписывалась, обрастая нелепыми мифами. Его реальная, кровавая и неудачная попытка бунта уже превращалась в сказку для устрашения и поучения.

— Нет, — хрипло сказал Габриэль. — Мы просто... хотели быть людьми.

Мальчик смотрел на него с суеверным ужасом и странным любопытством. Он протянул Габриэлю краюху черствого хлеба и грязную бутылку с водой.

— Меня зовут Йаати, — сказал он и, оглянувшись, исчез так же бесшумно, как и появился.

Габриэль остался один в темноте, прислушиваясь к далеким, ритмичным шагам патрулей. Он был последним. Всё кончено. План провалился, товарищи мертвы, а его имя уже становилось частью той самой мифологической истории, что фабриковали компьютеры Твердыни.

Но, отламывая кусок хлеба, он смотрел в грязное оконце, за которым висело в небесах невидимое иго. Он был жив. И пока он жив, даже будучи мифом, даже будучи сказкой для запугивания детей, он был свидетельством. Свидетельством того, что противление живо. Что кто-то ещё осмелился сказать "нет".

И где-то в глубине его усталой, израненной души, под пеплом поражения, тлела одна-единственная мысль. Очень тихая, очень простая.

В следующий раз они будут готовы.

Тишина на складе была звенящей. Габриэль сидел, прислонившись к ржавому баку, и жевал хлеб, который дал Йаати. Каждый кусок казался безвкусным, как пепел. Боль в плече пульсировала ровным, навязчивым ритмом, в такт далеким сиренам, всё ещё прорезавшим ночь. Он был загнанным зверем, приговоренным к жизни. Сама мысль о том, что ему придется жить с этим провалом, была мучительнее любой казни.

Ржавая дверь скрипнула. Габриэль метнулся в тень, занося нож. Но это снова был Йаати. За ним шла девушка, немногим старше его, с бледным, испуганным лицом и руками, испачканными в саже.

— Это Лина, — торопливо прошептал Йаати. — Она... она тоже тебя видела. На площади.

Лина молча кивнула, её глаза, огромные и темные, изучали Габриэля со смесью страха и любопытства.

— Они... они уже передали по Сети, — тихо сказала она. — Говорят, вы были агентами старого мира. Что хотели вернуть войны и хаос. Что у вас были... машины, чтобы отравить небо.

Габриэль горько усмехнулся. "Отравить небо". Бред. Квантовые компьютеры Твердыни уже трудились, превращая их кровавую бойню в красочную аллегорию, в поучительную басню для новых поколений. Их реальная смерть, их реальная жертва стиралась, заменяясь удобным мифом.

— А ты... веришь в это? — хрипло спросил он.

Лина потупила взгляд.

— Не знаю. Но... они показывали записи. Как вы стреляли в детей. В тех, кто был на площади.

— Они не дети! — вырвалось у Габриэля, но он тут же замолчал. Что меняло это оправдание? Ничего. Правда была не важна. Важна была история, которую расскажут.

Внезапно снаружи донесся нарастающий гул. Не сирены, а низкий, вибрирующий, гудящий звук, от которого закладывало уши. Воздух сгустился, стало тяжело дышать. Лина и Йаати вжались в стену, их глаза, полные животного ужаса, блестели.

— Это... они? — прошептал Йаати.

Габриэль подполз к щели в стене. Над районом, медленно и величаво, проплывал корабль. Не сама Твердыня, но один из её тяжелых истребителей — двенадцатиметровый овальный монстр с восемью ионными двигателями. Он не стрелял, не делал ничего. Он просто парил, излучая безмолвную угрозу, как ястреб, кружащий над полем. Гудение было работой его силовых полей — и того самого "принуждения", о котором говорилось в хрониках. Минимальный уровень Йалис, вызывающий неприятные ощущения. Напоминание всем о мощи богов.

Истребитель проплыл дальше, гудение стихло. Но в наступившей тишине был слышен новый звук — ритмичный, равнодушный топот. По соседней улице маршировал отряд полиции в синих мундирах. Их лица под стальными шлемами были каменными. Они не заглядывали в переулки, не проводили обысков. Они просто шли, демонстрируя присутствие. Восстановление порядка было тотальным, методичным и не требующим суеты.

Лина, всё ещё дрожа, вытащила из кармана маленький, похожий на игрушку, гаджет.

— "Щиты"... они развернули нейросеть. В нашем квартале. Говорят, для нашей же "стабильности". Чтобы успокоить нервы.

Габриэль смотрел на это устройство с холодной ненавистью. Те самые нейроустройства, вызывавшие искусственный экстаз. Орудие контроля, замаскированное под лекарство. Одурманивающее, лишающее воли к сопротивлению.

— Не пользуйся им, — резко сказал он. — Это... убивает в тебе душу.

— Но без него... без него становится страшно, — призналась Лина. — Постоянно кажется, что за тобой следят. Что ты сделаешь что-то не так и за тобой... придут.

Именно в этом и был весь ужас, понял Габриэль. Система не просто подавляла. Она предлагала комфортную клетку. Легкий путь смирения, усыпленный искусственным блаженством. Бороться с этим было в тысячу раз труднее, чем с солдатами.

Йаати потянул его за рукав.

— Тебе нельзя здесь оставаться. "Щиты" проверяют все склады, один за другим. Я знаю одно место... старые дренажные туннели. Под городом.

Габриэль позволил им вести себя. Он шел, как автомат, чувствуя, как тяжесть поражения вдавливает его в землю. Они спустились в зияющий провал за полуразрушенным зданием, в царство сырости, ржавчины и вечного мрака.

И там, в кромешной тьме, его ждало последнее, самое горькое открытие. На стене туннеля, свежая и яркая, горела неоновая граффити-надпись, сделанная, вероятно, светящейся краской, похищенной у муниципальных служб. Это был стилизованный портрет. Его собственное лицо, искаженное в яростном крике, и подпись: "ГАБРИЭЛЬ. ПЛАМЯ СВОБОДЫ".

Рядом висела самодельная листовка, отпечатанная на принтере. В ней, в пафосных и наивных выражениях, пересказывалась "легенда" о его восстании. Ни слова о провале, о трупах соратников, о бессмысленной бойне. Только героизм, самопожертвование и мифическая битва с "пришельцами".

Его история умерла ещё раз, чтобы родиться в виде этого карикатурного мифа. Его борьбу превратили в товар для подпольного потребления, в романтический образ для тех, кто бунтовал, не вылезая из-под действия нейросети. Он стал частью системы, которую хотел разрушить — её демонизированным антигероем, необходимым для поддержания иллюзии выбора.

Габриэль рухнул на колени перед своим собственным плакатным изображением. Он не плакал. Слез не осталось. Он смотрел на это картонное воплощение своего бунта и чувствовал лишь всепоглощающую, леденящую пустоту.

В следующий раз, — снова подумал он, но теперь эта мысль звучала не как обет, а как приговор.

Не будет "следующего раза". Не в том смысле, в котором он его представлял. Война была проиграна. Оставалась только её тень. И ему предстояло научиться жить в этой тени, став призраком в машине, которая перемолола его мечту в удобный для потребления миф.

Он поднял голову и посмотрел в темноту туннеля, уходящую в никуда. Бежать? Скрываться? Растить свою легенду, как ядовитый гриб в подполье?

Ответа не было. Была только тьма. И его отражение на стене, улыбающееся ему чужим, плакатным оскалом.

Тьма в дренажных туннелях была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной, вязкой субстанцией, впитывающей звук, запах и время. Габриэль сидел, прижавшись спиной к холодной, влажной бетонной стене, и смотрел на светящуюся надпись со своим собственным лицом. "Пламя Свободы". Оно мерцало, как болотный огонек, обманчивое и ядовитое.

Лина и Йаати приходили всё реже. Они приносили еду и обрывки новостей из мира над землей. Мир залечивал раны с пугающей скоростью. Уже через неделю официальные СМИ Сарьера говорили не о мятеже, а о "триумфе воли народа", о "сплочении перед лицом внешней угрозы". Парад Красоты, оказывается, прошел "в запланированном режиме", а "беспорядки, спровоцированные маргинальными элементами", были "быстро устранены силами лояльных граждан". Их жертва, их кровь, их провал — всё было стерто, как ошибка на чистой грифельной доске.

А легенда росла. В подполье, в этих самых трущобах и туннелях, Габриэль становился иконой. Говорили, что он ушел в горы, чтобы собрать новую армию. Что он обладает тайным оружием, способным поразить Твердыню. Что он — дух самого Сарьера, восставший против пришельцев со звезд.