Тиберий

Избиение продолжалось четыре дня. Воины Арминия не вступали в бой строем на строй, они атаковали из засад, а встретив организованное сопротивление, отступали и атаковали снова, в другом месте. Вар повел легионы на прорыв, но не справился, только двести римлян вырвались из Тевтобургского леса, еще тысячу германцы обратили в рабство, остальных перебили. Вар получил тяжелое ранение и покончил с собой.

Арминий провозгласил Германию независимым государством, а себя — лидером коалиции вождей, фактически, монархом. Объединенная германская армия двинулась к Ренусу, сметая все римское. Чиновников убивали, остальных римлян обращали в рабство, знатных матрон и их дочерей вожди разобрали себе в наложницы. Маленькие гарнизоны прорывались на запад, крепость Ализон держалась месяц, затем префект Луций Цедиций вывел гарнизон вместе с женщинами к Ренусу, где на восточном берегу стояли в прибрежных крепостях два оставшихся легиона, которыми теперь командовал Луций Аспренат.

Первые новости, пришедшие в Рим, сильно преувеличивали масштабы бедствия, говорили, будто Арминий вторгся в Галлию и продвигается на юг быстрым маршем. Август объявил чрезвычайное положение в городе Риме и выслал из города всех германцев, включая свою личную охрану. Объявил очередную мобилизацию граждан, граждане уклонялись, Август приказал казнить каждого тридцатого уклониста по жребию. В очередной раз освободили рабов, желающих воевать за Рим, но таких осталось немного, большинство рабов в Риме сейчас были иллирийцами, только что порабощенными и ненавидящими поработителей.

Тиберий прибыл в Кастра Ветера, принял доклад Аспрената. Германия потеряна, плацдармы на восточном берегу Ренуса сохранены. Ренус полностью контролируется римской речной флотилией, переправа Арминия в Галлию невозможна. У Арминия есть баллисты, но нет инженеров, он не может штурмовать серьезные крепости. Не все так страшно.

Арминий отправил послов к Марободу, предложил заключить союз против Рима. Как знак серьезности намерений, подарил Марободу отрезанную голову Вара. Маробод отказал, а голову Вара переслал в Рим для погребения.

Следующие три года Тиберий методично сгонял с земли племена, лояльные Арминию. Схема та же, что и раньше: строится укрепление, вырезаются все деревни на день пути вокруг, угоняется скот, уничтожаются посевы. Затем строится новое укрепление чуть дальше, и так далее. В итоге херуски, бруктеры и марсы лишились всех своих владений, теперь они пробавлялись охотой и собирательством в самых глухих лесах, до которых римляне пока не добрались. И еще они проедали запасы, захваченные в первые месяцы восстания.

К концу четвертой кампании стало ясно, что победа близка. Август отозвал Тиберия в Рим, на его место назначил Германика. Состоялся отложенный триумф за победу в иллирийской войне, на этот раз легионеры злословили триумфатора не пьяницей, а стариком, это слово стало его новым общепринятым прозвищем. Август официально объявил Тиберия соправителем. Августу тем временем исполнилось семьдесят пять, он страдал хроническим бронхитом, ревматизмом, камнями в мочевом пузыре, а его руки так тряслись, что он не мог держать стилус.

55 лет

Тиберий выехал в Иллирик, делать то, что раньше делал Август: переписывать население, прокладывать дороги, закладывать города. Август проводил его до Беневента, дал подробные инструкции, затем отправился на свою виллу в Ноле, отдыхать, в последние годы он отдыхал все больше. Между Аквилеей и Тригестом Тиберия догнал гонец-преторианец, вручил срочное письмо. Печать матери, не Августа. Он сорвал печать, раскрыл диптих.

"Принцепс умирает. Немедленно возвращайся. Если хочешь застать его живым — не медли ни часа".

Тиберий развернул коня и помчался на запад. На ближайшей станции пересел в повозку-цизиум и погнал в Нолу со всей возможной скоростью, меняя лошадей на каждой станции. Он не останавливался ни для еды, ни для сна.

Под стук копыт в голове крутились воспоминания.

Випсания. Август отнял ее у него так же буднично, как подписывал налоговые эдикты. "Ради блага Рима". Ради блага Рима он, Тиберий, был раздавлен и перемолот, и никто не спросил его, хочет ли он этого.

Родос. Белые камни, синее море, пустота. Восемь лет он сидел там, всеми забытый, пока Август перебирал других наследников. Гай и Луций, два мальчика, которых старик обожал, примеряли лавры в Риме, а он, Тиберий, ходил в греческом гиматии и делал вид, что ему все равно. Он был живым трупом, и только звезды Трасилла обещали ему, что однажды все изменится. Звезды не лгали, Гай умер, Луций умер и только тогда Август вспомнил о нем, не из любви, а из необходимости. Единственный оставшийся инструмент. Последний матерый волк в стае.

Тиберий знал, Август выбрал его от безысходности. Старик никогда не любил его, никогда не видел в нем сына. Только солдата, только инструмент империи.

Он ненавидел Августа. Ненавидел за Випсанию, за Юлию, за Родос, за холодные взгляды, за "безупречно, Тиберий, на тебя можно положиться". Но он и боготворил его. Август построил могучее государство из пепла гражданских войн. Август был величайшим человеком, которого когда-либо знал Тиберий, выше Агриппы, Мецената, Ливии, всех. И Август уважал и ценил его, хоть и не любил. И где-то глубоко в душе Тиберия, в самой темной ее части, жила странная, нелепая надежда, что перед смертью старик хотя бы раз посмотрит на него не как на полезный инструмент, а как на сына.

На пятый день он достиг Нолы. Вилла Августа стояла на невысоком холме, окруженная старыми кипарисами. Солнце клонилось к закату. Окна были завешены, у входа толпились преторианцы, секретари, врачи. Увидев Тиберия, они расступились. Он вылез из повозки, ноги затекли, он пошатнулся, но устоял, и, не сказав никому ни слова, вошел в дом.

Внутри пахло лекарственными травами и тем особым, кисловатым запахом, который бывает в комнатах, где лежит умирающий. Ливия встретила его в атриуме. Она была бледна, но спокойна, как всегда.

— Он ждет, — сказала она. — Иди.

Тиберий прошел в спальню. Август лежал на ложе, маленький, высохший, с пергаментной кожей, но в сознании. Увидев Тиберия, он попытался улыбнуться, получилась только слабая тень той прежней улыбки.

— Ты успел, — прошептал он.

Тиберий сел на низкий табурет у ложа. Он не плакал, Клавдии не плачут, но его губы дрожали.

— Я здесь, Цезарь, — сказал он. — Я здесь, отец.

Август долго смотрел на него, затем заговорил.

— Ты ненавидишь меня, — сказал он. — Я знаю. Ты ненавидишь меня за Випсанию, за Юлию, за Родос.

Тиберий не ответил.

— И правильно делаешь, — старик чуть приподнял угол губ, снова бледная тень улыбки. — Я знаю, что поступил с тобой дурно. Но я поступил бы так снова. Ты понимаешь почему?

— Да, — кивнул Тиберий.

— Ты, я и твоя мать — единственные, кто понимает, — Август смотрел ему прямо в глаза. — Мы не имеем права на счастье. Счастье — это для частных лиц. Мы — Рим.

Тиберий молчал, он знал, что старик прав. Именно это делало его ненависть такой безнадежной.

— Слушай меня внимательно, у меня мало времени. Я дам тебе три совета. Ты можешь их не принять, ты всегда был упрям, но ты их запомнишь.

Он сделал паузу.

— Первое. Презирай сенат, но соблюдай приличия. Я приучил их лизать мою руку, а тебя они боятся сильнее, тебе они будут лизать не только руки, но и ноги. Не верь ни единому слову, но никогда не показывай, что видишь их насквозь. Продолжай играть в республику, Тиберий. Римляне простят тебе тиранию, пока ты не говоришь об этом вслух.

Он перевел дыхание.

— Второе. Никаких новых завоеваний. Германия и Парфия сожрут все легионы и всю казну. Храни то, что есть. Может быть, когда-нибудь потом... Но не сейчас. Мы едва удерживаем то, что завоевали после божественного Цезаря.

Тиберий кивнул, он разделял эту точку зрения. Он не нуждался в этом совете, но принял его.

— Третье, — Август помедлил. Его глаза, устремленные на Тиберия, стали еще холоднее, еще яснее. — Остерегайся своей гордости. Ты слишком честен, Тиберий. Ты хочешь, чтобы они любили тебя за заслуги. Но чернь любит тех, кто устраивает игры и улыбается. Ты не умеешь улыбаться. Тебе придется научиться. Если не сможешь — вырасти Германика и отдай ему полномочия. За твое угрюмое молчание тебя убьют, а это снова гражданская война.

Тиберий долго смотрел на него, потом медленно наклонил голову, не как знак согласия, а как знак того, что услышал.

— Я запомню, — сказал он.

Август откинулся на подушку. Его дыхание стало чаще, мельче, он закрыл глаза. Тиберий думал, что разговор окончен. Он уже хотел подняться, когда старик снова заговорил, на этот раз почти шепотом, словно разговаривал сам с собой.

— Я оставляю им волка.

Тиберий замер.

— Ты понимаешь? — Август открыл глаза и посмотрел на него в упор. — Ты будешь править не сердцем, не улыбкой, не щедростью. Ты будешь перемалывать людей как зернотерка. Рим будет тебя ненавидеть. А теперь иди. Мне нужно... не стоит тебе этого видеть.

Тиберий встал. Он смотрел на старика, на этого маленького, высохшего человека, который сломал его жизнь и построил великое государство. На своего мучителя и своего создателя. На того, кто назвал его волком и был прав.

— Прощай, Цезарь, — сказал Тиберий и вышел из спальни. В атриуме его ждала мать — прямая, бледная, неподвижная, как статуя Юстиции, только Юстиция не седая и не морщинистая. Он не сказал ей ни слова, только кивнул. Она ответила таким же коротким кивком.

За окнами трещали цикады. Солнце клонилось к закату. Август умирал.

Август лежал, утопая в подушках, его взгляд был прикован к занавешенному окну.

— Причешите меня, — сказал он. — Я не желаю, чтобы они видели меня неопрятным.

Ливия, сидевшая у изголовья, сделала знак рабу. Спешно, но с величайшей осторожностью, слуга поднес гребень из слоновой кости к спутанным седым волосам принцепса. Другой раб помассировал лицо, чтобы поправить обвисшие щеки. Август готовился к своему последнему выходу.

В комнату допустили четверых избранных: Тиберия, Мессалина, Криспа и Пизона. Август обвел собравшихся долгим, ясным взглядом, тем самым, что завораживал людей десятилетиями. Тишина в комнате стала абсолютной, даже цикады, казалось, затихли.

И тогда он произнес по-гречески:

— Если все было хорошо, наградите нас аплодисментами и все вместе проводите с радостью.

Эти слова могут показаться высокопарными, но это просто стандартное завершение комедий, которые исполнялись перед плебсом. Не очень удачная шутка, на самом деле.

Возможно, он рассчитывал, что умрет сразу, как только произнесет эти слова, но этого не случилось. Некоторое время он пытался беседовать с гостями, но разговор не клеился и он их отпустил. Он умер позже, ближе к вечеру, рядом с ним была только жена. Последние его слова были такими:

— Ливия, помни о нашем союзе, живи и прощай.

— Постум, — сказала Ливия.

Тиберий не шевельнулся.

— Агриппа Постум, — повторила она. — Что ты собираешься с ним делать?

— А что с ним не так? — спросил Тиберий.

Последний сын Агриппы, рожденный после его смерти, вырос могучим, как отец, и неуравновешенным, как мать, а кроме того, скудоумным, упрямым и злым. Август счел его никчемным и лишил наследства. Узнав об этом, Постум устроил сцену, накричал на принцепса и среди прочего назвал его тираном. После этого по совету Ливии Август сослал его на остров Планазию, где Постум неожиданно увлекся рыбалкой и вроде успокоился.

— Он родной внук Августа, — сказала Ливия. — Единственный из выживших. Едва весть о кончине принцепса дойдет до Рима, недовольные легионы сделают Постума своим знаменем. Сенаторы, ненавидящие нас, только и ждут повода. Ты хочешь новой гражданской войны?

Тиберий медленно обернулся. Его глаза встретились с глазами матери.

— Чего ты хочешь, мать? — спросил он. — Скажи прямо.

— Он должен умереть.

Тишина. Только цикады за окном.

— Ты понимаешь, о чем просишь? — Тиберий говорил медленно, с расстановкой, и в его голосе закипала та самая глухая, ледяная ярость, которую он научился подавлять, но не научился гасить. — Ты просишь меня начать правление с убийства. С убийства парня, который ни в чем не виноват. Да, он необузданный дурак, но это не карается смертью!

— Я ничего у тебя не прошу, — Ливия смотрела ему прямо в глаза. — Я все уже сделала.

Тиберий замер.

— Что?

— Я уже отдала приказ. Постума убивают примерно сейчас.

Тиберий смотрел на нее, его пальцы побелели, на скулах заходили желваки.

— Ты... — он запнулся. — Ты отдала приказ от моего имени?

— В этом не было нужды. Считай, что я отдала приказ от имени здравого смысла. Ты должен понять: это не интрига, не месть и не жестокость. Это арифметика, один живой Постум равен десяти тысячам мертвых легионеров. И ты это знаешь. Ты сердишься только потому, что я сделала это без тебя. Лишила тебя возможности отказаться. Но ты бы не отказался, ты бы мучился, колебался, взвешивал и, в конце концов, сделал бы то же самое, возможно, слишком поздно. Я просто сэкономила тебе время и честь.

— Честь? — Тиберий горько усмехнулся. — Ты говоришь о чести? Ты только что приказала убить безоружного юношу и после этого говоришь о чести?

— Я говорю о Риме, — Ливия не отводила глаз. — Рим не может позволить себе роскошь чести. И ты не можешь. Может, ты думал, что власть — это только триумфы и лавровые венки? Власть — это тяжелые решения, нечистая совесть, компромиссы. Если ты не готов испачкать руки, ты не достоин сидеть на курульном кресле. Август знал это. Ты хочешь быть лучше его? Будь. Но сначала стань хотя бы вровень.

Тиберий долго молчал. Потом спросил:

— Кто знает?

— Только непосредственные исполнители.

— Ладно, — он выпрямился. — С этого дня ты больше не отдаешь приказов без моего ведома. Никаких. Ты поняла меня, мать?

Ливия чуть склонила голову в знак того, что услышала.

— Ты принцепс, — сказала она. — Тебе решать.

Она развернулась и вышла.

Вечер над виллой в Ноле опускался тихий и душный. Лагерь преторианцев, разбитый за стенами поместья, гудел обычным вечерним шумом: потрескивали костры, пахло чесночной похлебкой, звенели уздечки у коновязей. Солдаты перешептывались, официального объявления о смерти принцепса еще не было, но преторианцы уже знали.

Сей Страбон, префект претория, шагал через лагерь быстрым, размашистым шагом. Ему было шестьдесят, в Иллирии и Германии он служил у Тиберия трибуном-снабженцем, Тиберий его и предложил на эту должность.

У входа в личные покои Тиберия его остановили ликторы. Это была формальность, все знали его в лицо, но ритуал есть ритуал. Сей назвал себя, они расступились. Он вошел в коридор и почти сразу увидел Тиберия, тот как раз выходил из диаэты, маленького рабочего кабинета. Их взгляды встретились.

— Принцепс, — сказал Сей.

Это не было вопросом.

Сей отсалютовал от сердца к солнцу, Тиберий коротко кивнул.