Поколение моей матери выросло в убеждении, что Солнечная система была первозданной — практически не тронутой разумом до того, как мы выбрались из первобытного хаоса. А теперь, едва начав поиски, мы обнаружили вот это: руины гигантского проекта по колонизации и эмиграции, существовавшего задолго до появления людей на Земле.
— Вы ожидали найти это, — медленно произнесла она. — Не так ли, Немото?
— ...Конечно, — наконец ответила Немото. — Было логически неизбежно, что мы обнаружим нечто подобное — не в деталях, но в общих чертах — где-то в Солнечной системе. Это нарушение. И тайная деятельность гайджинов привела меня сюда, чтобы я это нашла.
И еще кое-что, — прошептала Немото. — Благодаря вашим данным я смогла точнее определить возраст артефакта. Ему восемьсот миллионов лет. — Немото тихо рассмеялась. — Да. Конечно, так и есть.
Кэрол нахмурилась. — Не понимаю. Какое это имеет значение?
— Ваша мать знала бы ответ, — сказала Немото.
Глава 12
Планета-сестра
Кэрол падала на Венеру с высоты четырехсот километров. В спускаемом аппарате не было иллюминаторов: условия на всем пути были слишком суровыми. Но внутренние стены были покрыты умными экранами, чтобы Кэрол могла видеть, что происходит за защищающей ее ячеистой металлической оболочкой. Таким образом, капсула превратилась в залитую светом хрупкую клетку с экранами, и вселенная Кэрол была разделена на две части: звезды вверху, сияющая планета внизу.
Спуск состоял из череды рикошетов, подскоков и долгих планирований по мере того, как аппарат избавлялся от орбитальной энергии. Ощущения были такими мягкими, а панорама — такой простой, что это было почти как виртуальная симуляция на Земле. Но это была не игра и не симуляция: она действительно была здесь, одна в этой хрупкой капсуле, словно камень, брошенный в бескрайний воздушный океан Венеры, в сотне миллионов километров от любой возможной помощи.
И все же она падала. Облачные слои под ней оставались однообразными, но постепенно превращались в идеально ровную поверхность, словно в какой-то геометрической демонстрации. Подняв голову, она увидела огромный конус раскаленной плазмы, тянущийся за спускаемым аппаратом, который рассекал верхние слои атмосферы. Представила, как выглядит со стороны: искусственный метеорит, сияющий на фоне гладкого лика Венеры.
По мере снижения плотность воздуха увеличивалась, и торможение становилось все более ощутимым, а тряска — все более сильной. Теперь появился шум: тонкий свист раскаленного воздуха, молекулы которого распадались под воздействием высокой температуры при спуске, а в виртуальных иллюминаторах вспыхивали плазменные разряды, похожие на фотовспышки. Температура разреженного воздуха снаружи поднялась до земных значений — 20-30 градусов по Цельсию.
Но воздух был не таким, как на Земле. Вокруг нее уже сгущалась серная кислота — крошечные капельки, образовавшиеся в результате воздействия солнечного света на соединения серы и следы кислорода, просочившиеся из воздушного океана внизу.
На высоте 70 километров она вошла в первые облака.
Звезды погасли, и ее окутал густой желтый туман. Вскоре даже Солнце стало заметно тусклее, словно его заслоняли высокие зимние облака на Земле. Большая часть воздушного океана Венеры все еще оставалась под ней. Но она уже находилась в главном облачном слое толщиной в двадцать километров — непрозрачном покрывале, которое до появления космических зондов скрывало поверхность Венеры от человеческих глаз.
Тряска усилилась. Но капсула пробивалась сквозь этот разреженный, неспокойный воздух, и вскоре удары мощных высотных штормов прекратились.
Раскрылся основной парашют; ее резко откинуло назад в кресле, и снижение замедлилось. Послышался треск — это от обшивки капсулы отделились и полетели по своим траекториям крохотные беспилотные зонды.
Видимость оказалась лучше, чем она ожидала: пожалуй, было видно на один, а то и два километра. Различались слои в облаке, пласты, похожие на туман, сквозь которые она падала, один за другим.
Теперь по обшивке забарабанили какие-то частицы: мягкие, почти как град, едва различимые за шумом ветра. Она увидела на умном экране, как они ударяются: длинные кристаллы, похожие на осколки кварца. Может, это кристаллы твердой серной кислоты? Возможно ли такое?
Град вскоре прекратился. На высоте пятидесяти километров она вынырнула из облачного слоя в чистый воздух.
Она взглянула вверх на стропы и гигантские оранжевые купола. Капсула медленно раскачивалась, подвешенная на мощной парашютной системе. Облака над ней были плотными и цельными, с замысловатыми кучевыми структурами, похожими на туманные люстры, почти как земные облака. Солнца не было видно, и свет был окрашен в глубокий желтый цвет, переходящий в оранжевый на размытом горизонте, как будто она падала в ночную тьму. Но внизу по-прежнему не было видно никаких признаков твердой поверхности, только густая светящаяся дымка.
С треском сработали пироболты, и парашюты, колыхаясь, как медузы, отцепились. Она продолжала снижаться, погружаясь в сгущающуюся дымку. Воздух уже был настолько плотным, что казалось, будто она падает в океан: на такой глубине на Венере парашюты были ни к чему.
Свет тускнел, становясь все более красным.
Загорелись индикаторы, сигнализирующие о включении защитных систем капсулы. Температура снаружи стремительно росла и уже превысила точку кипения воды, хотя капсула все еще находилась на высоте в два раза большей, чем самые высокие перистые облака на Земле. Стенки спускаемого аппарата были ячеистыми и достаточно прочными, чтобы выдержать внешнее давление, достигающее ста атмосфер. В самом аппарате имелись поглотители — резервуары с химическими веществами, такими как гидраты нитрата лития, которые, испаряясь, могли поглощать значительную часть поступающей тепловой энергии. Но основным поглотителем тепла был охлаждающий лазер, который каждые несколько минут выстреливал горизонтальные импульсы, создавая температуру, намного превышающую даже температуру воздуха на Венере.
Я плыву в море кислоты, — подумала она, — в передвижном холодильнике. — Все это казалось абсурдным — система громоздких устройств. Трудно было поверить, что гайджины могли сделать это таким образом.
И все же это было по-своему прекрасно.
Теперь по обшивке корабля снова что-то застучало. Снова град? Нет, дождь — огромные капли барабанили по виртуальным стенам, стекали по ним и быстро испарялись. — Это был настоящий кислотный дождь, — подумала она, — капли серной кислоты, образовавшиеся на высоте в несколько километров. Дождь усилился, по обшивке забарабанила внезапная гроза, капли сливались и стекали, затуманивая обзор. На мгновение ей стало страшно, она почувствовала себя одинокой в этом грозовом небе.
Но дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Было так жарко, что капли испарялись. Чуть глубже сильный жар разрушил бы сами молекулы кислоты, оставив после себя туман из оксидов серы и воды.
Внезапно туман под ней рассеялся. Словно глядя на дно какого-то оранжевого моря, она разглядела внизу очертания: неясные формы, тени, что-то похожее на речную долину.
Земля.
Подвешенная на воздушном шаре, она парила над континентом.
— Это Афродита, — прошептала Немото с далекой Луны. — Размером с Африку. По форме напоминает скорпиона — посмотрите на карту, Кэрол, видите клешни на западе и жалящий хвост на востоке? Но этот скорпион длиной четырнадцать тысяч километров тянется почти до половины экватора планеты...
Кэрол — в своем охлаждаемом спускаемом аппарате, летящем как воздушный шар на большой высоте, — двигалась с запада, мимо клешней скорпиона. Она увидела огромное плато: почти три тысячи километров в поперечнике, как она узнала, его поверхность возвышалась над окружающими равнинами примерно на три километра, а затем резко уходила вниз. Но поверхность плато была далеко не гладкой. Она увидела хребты, впадины и купола — невероятное разнообразие форм рельефа, хаотично разбросанных по холмистому, изрезанному пересекающимися хребтами и бороздами ландшафту.
— Поверхность выглядит так, будто ее раскололи, — сказала она. — А потом собрали заново. Как паркет.
— ...Да, — наконец прошептала Немото. — Это самый древний ландшафт на Венере. Он свидетельствует о том, что планета когда-то была очень горячей и пережила множество катаклизмов. Мы увидим здесь множество следов геологической активности.
Куда бы она ни посмотрела, мир вокруг был мутно-красным, и небо, и земля, и все вокруг было неподвижным и безветренным. Небо над головой напоминало затянутое облаками земное небо, свет был тускло-красным, как при глубоком закате, — ярче, чем она ожидала, но больше похожим на марсианский, чем на земной. Само Солнце было невидимым, если не считать едва различимого сияния низко над горизонтом. "День" здесь длился более ста земных дней — величественное сочетание орбитального движения Венеры вокруг Солнца и ее медленного вращения вокруг своей оси. По сути, "день" здесь, на Венере длился дольше, чем год.
За большим плато она пересекла высокогорный регион, изрезанный огромными долинами — впечатляющий, ошеломляющий, но в то же время навсегда скрытый километрами облаков над головой, спрятанный на этой проклятой планете, где его не могли увидеть чьи-либо глаза. Самая восточная часть Афродиты представляла собой широкий вытянутый купол, очевидно вулканического происхождения, с трещинами, меньшими куполами, потоками лавы и огромными щитовыми вулканами. Но самой впечатляющей достопримечательностью было огромное вулканическое образование под названием Маат-Монс: самый большой вулкан на Венере, триста километров в ширину и восемь километров в высоту. Это был близнец Мауна-Лоа, крупнейшего вулкана Земли, но без скрывающего океана.
Это был мир вулканизма. Обширные равнины были покрыты разлившимися базальтами — застывшими озерами лавы, похожими на лунные моря, — и изрезаны тысячами небольших вулканов щитовидной формы, образовавшихся в результате многократных излияний лавы. Но были и такие щитовые сооружения, подобные гавайским вулканам, например, гора Маат, которые возвышались на пять-восемь километров над равнинами, покрытые повторяющимися потоками лавы.
Удаляясь все дальше на восток, от Афродиты, над гладкой базальтовой низменностью, Кэрол научилась различать черты, которым не было аналогов на Земле. Там были купола с крутыми склонами и плоской вершиной, образованные вязкой лавой, которая изливалась из трещин в коре планеты. Там были вулканы, склоны которых были изрезаны огромными оползнями, оставившими после себя гребни, похожие на торчащие ноги насекомых. Там были купола, окруженные паутиной трещин и гребней. Там были вулканы с потоками лавы, похожими на лепестки, которые растекались по равнинам.
И, что самое впечатляющее, там были короны — совершенно неземные кольца из гребней и трещин. Некоторые из них достигали в поперечнике тысяч километров — гигантские образования, каждое из которых по площади могло бы почти сравниться с континентальной частью Соединенных Штатов. Возможно, они образовались из-за того, что поднимающиеся потоки магмы выталкивали планетную кору вверх, а затем растекались, позволяя центральной части схлопнуться, как неудавшийся пирог. Кэрол казалось, что эти кольца вздувшейся, деформированной и растрескавшейся коры похожи на разрастание какой-то гигантской хтонической плесени из глубин Венеры.
Там даже были реки.
Ее воздушный корабль пролетал над долинами шириной в несколько километров и длиной в тысячи километров — настоящими Амазонками с поймами, дельтами, меандрами и перешейками в мире, где жидкая вода не могла существовать уже миллиарды лет, если вообще когда-либо существовала. Одна из них, Балтис Валлис, была длиннее Нила и являлась самой протяженной речной долиной в Солнечной системе. Возможно, эти реки образовались из-за экзотической разновидности лавы — например, из богатой углеродом солевой породы под названием карбонатит, — которая могла изливаться в более горячем прошлом Венеры.
Подвешенная на воздушном шаре, Кэрол могла бы целую неделю дрейфовать над этим безжизненным миром, пока ее глаза и датчики посадочного модуля изучали странные ландшафты внизу. А потом, возможно, совершить посадку.
Она была очарована, несмотря ни на что. На Венере не было ни воды, ни жизни, но все же это был сад: сад вулканов и причудливых скал. Моя мама поняла бы все это, — подумала Кэрол, и в ее душе снова шевельнулось давнее чувство вины. — Но моей мамы здесь нет. Здесь я.
Но Немото холодно посоветовала ей искать закономерности. — Вы не туристка. Не смотрите только на то, что бросается в глаза, Кэрол. Что вы видите?
Кэрол увидела морщины и кратеры.
Морщины: поверхность планеты была испещрена хребтами и трещинами, некоторые из них тянулись на сотни километров, словно вся планета была абрикосом, который слишком долго пролежал на солнце.
И кратеры: они были повсюду, их были сотни, они равномерно распределялись по всей поверхности планеты. Очень больших кратеров было немного, как и совсем малых — диаметром менее пяти-десяти километров.
— ...Видите ли, это следы насилия, — сказала Немото. — Глобального насилия. Эти морщины в низинах, как и мозаичные трещины в горах, свидетельствуют о том, что вся литосфера, внешняя кора этой планеты, была растянута или сжата — и все это одновременно. Что могло привести к такому?
Что касается кратеров, то здесь почти нет ветровой эрозии, Кэрол. Воздух на дне этого бурлящего газового океана очень неподвижен, поэтому кратеры остались такими же свежими, какими были в момент образования. Лишь немногие из них малы, потому что плотный воздух отсеивает более мелкие метеориты, разрушая их до того, как они достигнут поверхности. Но, с другой стороны, и крупных кратеров тоже немного. Конечно, ни один из них не сравнится с гигантскими лунными бассейнами. Но те огромные лунные кратеры образовались в первые дни существования Солнечной системы, когда в небе еще было полно гигантских блуждающих планетезималей. И поэтому мы можем с уверенностью сказать, что все эти кратеры,..
— ...молодые, — сказала Кэрол.
— ...ни один из них не старше восьмисот миллионов лет, — сказала Немото, не расслышав ее. — На самом деле, на поверхности этой планеты нет ничего старше восьмисот миллионов лет. Восемьсот миллионов лет — вам может показаться, что это очень много, но планеты в пять раз старше. Кэрол, восемьсот миллионов лет назад с Венерой что-то произошло — что-то, что изменило всю ее поверхность, стерло с нее все следы прошлого, уничтожило геологическое наследие четырех миллиардов лет. Мы никогда не узнаем, что было утрачено, какие следы континентов и морей были безжалостно расплавлены...
Восемьсот миллионов лет, — подумала Кэрол. — Столько же, сколько и артефактам полого спутника. Вот что было важно для Немото. По коже Кэрол побежали мурашки.
Что же произошло с Венерой восемьсот миллионов лет назад?
Она погрузилась в долгую венерианскую ночь. Но это не принесло облегчения от изнуряющей жары, настолько эффективно огромное воздушное одеяло перераспределяло тепло: в полночь воздух был всего на несколько градусов прохладнее, чем в полдень.
