Не дав возможности дослушать чем закончиться спор, к Ланину, в сопровождении офицеров, подошла младшая дочь генерала Тарпищева.
— Votre Excellence, je viens de dеcouvrir que vous еtes musicien et que vous composez mеme vos propres compositions? (Ваше сиятельство, я только что узнала: что вы пиит, музыкант и даже сочиняете собственные композиции? Франц.).
— Oui, Mademoiselle Anna. (Да, мадмуазель Анна. Франц.), — князь наклонился и поцеловал руку.
Девушка радостно завертела веером. — Ils m'ont donne un vieil instrument de musique frangais. J'aimerais entendre а quoi a ressemble! (Мне подарили старинный французский музыкальный инструмент. Так хочется услышать, как он звучит! Франц.).
— Что за инструмент? — морщины набежали на лоб князя.
Один из военных подошёл и учтиво открыл чёрный футляр. — Прошу взглянуть. Называется "Ля гармонь".
Вселенец сделал удивлённое лицо. Коломенская свежеиспечённая двухрядка, выглядела очень оригинально. — Хитрец резко вздохнул. И медленно выдохнул. — Прекрасный экземпляр, мадмуазель Анна. — Он похвалил подарок. — Но, вы вряд ли найдете того, кто сможет сыграть на нём. Это очень старинный и редкий экземпляр.
— Месье Ланин, — Крчковский был тут как тут. — В день нашего знакомства, вы утверждали, что играете на всех возможных и невозможных инструментах.
— Разве? — подполковнику удалось собрать все силы чтобы покраснеть.
— Было, было... — подтвердили друзья.
— Так, может, сыграете? — военный двинул полки в наступление.
Князь взял паузу и несколько минут думал, как выкрутиться из создавшегося положения. Играть на званом балу он не собирался. — А, вспомнил! — Щёлкнули пальцами. — Я почему так говорил? Готов сыграть на любом инструменте, но! На том, который не затрагивает дворянской чести и достоинства.
— А при чём здесь честь? — недовольно переспросил Крачковский.
— Как же! — Ланин гордо задрал подбородок. — Это старинный крестьянский инструмент. Да, он может быть французский. Но, он крестьянский. Понимаете?! Крестьянский. А князю! Тем более Ланину! Не подобно играть на инструментах черни. Если только не на спор или пари на очень большую сумму.
— Хорошо, — ухмыльнулся один из офицеров. — Пари! Десять тысяч ассигнациями. Тому, кто сможет сыграть на этой блестящей хреновине.
— Двадцать, — добавил его друг, улыбаясь во все тридцать два зуба.
— Пятьдесят! — последнее слово было за Крчковским. (Ему нужно было как-то отыгрывать проигрыши последних дней).
Князь нехотя взял инструмент, показывая всем, как ему неприятно, неудобно, досадно. Начал вертеть, крутить приговаривая странные фразы. — Как тут у вас лошадями ходють? — Небрежно потянул за ручку с одной стороны. Левая часть гармони со скрипом разъехались до самого пола.
— А, таки понятно, — Произнёс хитрец, собирая гармонь. Накинул ремешки на плечи. Подвигал ими. Понажимал, попиликал кнопками. — Господа, — произнесли глухим голосом, словно что-то вспоминая. — Старинная (Гавайская) французская народная песня... "Одинокая ветка сирени". Исполняется впервые, в моём переводе, на русском языке. — Вселенец наклонил голову, посмотрел на правую руку, потом на левую, развел меха и... вжарил на всю Ивановскую, подражая переливам голоса Залкина...
Одинокая ветка сирени
У тебя на столе стояла
Этот день твоего рождения-я
Мы с тобою вдвоём встречали-и
.....
Плыл по городу запах сирени
До чего ж ты была красива
Я твои целовал колени
И судьбе говорил спасибо
Прелюдия 7.
Денщик закончил брить господина. Подал полотенце. Спросил с почтением. — Кирилл Васильевич, вчера вечером закончил портрет дочери штабс-ротмистра Бугрова. Не желаете-с взглянуть? Оценить моё возросшее мастерство?
Князь вытер лицо. Осмотрел себя в зеркало. Похлопал по щекам, погладил ладонью. — Нет, дорогой Афанасий. Не желаю. Вдруг она похожа на какое-нибудь чудо-юдо-страшилище. Взгляну и настроение пропадёт на весь день. А мне сегодня настроение — ох, как потребуется!
— Но, ваше сиятельство, я попробовал новую технику мазка и наложение теней. Хотел бы узнать ваше мнение.
Офицер снял полотенце с шеи. Начал одеваться. — Афанасий, ты же знаешь, я не меняю своих решений. Так, что, нет! Даже не проси.
Афонька насупился, печально вздохнул. Сглотнул слюну с обиды. Поникши, побрёл в сторону двери.
Вселенец посмотрел в зеркало. Увидел уходящего слугу. Смилостивился. — Ладно, тащи свой портрет. Посмотрю одним глазом. — Он улыбнулся. — Но, только одним.
— Что скажите? — прошептали, заломив руки с надеждой.
— Слушай, как тебя, там? Экспреционист недоделанный? Это, что такое? Что за безобразие?
— Портрет дочери Бугрова, — художник не ожидал такой негативной реакции.
— А чего у неё глаза как у утопленницы — разного цвета? И лицо какое-то — квадратами? Правое ухо — выше левого? И вообще! Почему она вся нарисована криво-косыми линиями и различными геометрическими фигурами? Это, что? Мать его за ногу, за новое творчество? А?
Афанасий решил мягко поправить подполковника. — Правильно говорить экспрессионист, ваше сиятельство. А моя последняя работа выполнена в направлении "Кубизма" с небольшим уклоном в ранний "Абстракционизм". Понимаете, работы в стиле "Ренессанса", "Барокко" и "Сентиментализма" уходят в прошлое. Мода на них проходит. Будущее за новыми направлениями: Свежими, нестандартными, экспериментальными.
Вселенец нахмурился. Улыбка волной схлынула с лица. — Ты чего сотворил с девкой? Экспериментатор криворукий! Кто её возьмёт замуж теперь? Такую, треугольно-квадратную? На неё, итак, никто не смотрел, а после твоего художества, вообще обходить будут стороной, вёрст за десять, как чумную.
— Ваше сиятельство, — новатор начал оправдываться. — Я попытался передать в рисунке искреннюю красоту человеческого тела, с помощью геометрических форм и резких цветовых сочетаний. Чтобы усилить восприятие за счёт контрастности, угловатости и напряжённости. Это же так просто и понятно.
Князь резко подошёл к слуге и схватил за шиворот. Приподнял над землёй — Значит, так! Говорю один раз. Повторять не буду. Берёшь руки в ноги, краски в зубы и рисуешь дочь Бугрова по-человечески. Чтобы была нормальной, полной, здоровой, ядрёной — такой, какой нравятся современным женихам. Чтобы кровь с молоком и щеки горели. Чтоб сидела за обильным столом. Чтоб самовар стоял рядом. И кошка к плечу ластилась. Да, что я учу тебя? Портрет "Купчихи за чаем" видел?
— К-ккакой "Купчихи"? — переспросил художник, задыхаюсь в стальной руке.
— Афоня — не зли меня! — дернули так, что затрещала ткань. — Покопайся в башке. Освежи память и вместо "Купчихи" нарисуй дочку ротмистра. Ты понял меня?
— Д-д-да, ваше сиятельство.
— Другое дело, — несчастного отпустили на грешную землю. Похлопали ладонями по спине, словно выбивая пыль. — Кстати, ситцевый мой. Напомни? Во сколько мне обошлась твоя новаторская мазня?
Слуга замялся. Нахмурил лоб. Прикусил нижнюю губы. Сделал вид, что начал считать в уме.
— Сколько? — рявкнули на всю комнату.
— Кирилл Васильевич. Да, практически ничего не стоит. Так...
— И-и? — сжали кулаки с силой. Приготовились к тяжёлой воспитательной работе. Возможно ногами.
— Ну, холст... двенадцать копеек. Краски масленые два набора в тюбиках — на рубль пятьдесят две. Ещё кое, что по мелочи. Итого, около трёх рублей.
— Три рубля! — возмутились с таким выражением лица, как будто было истрачено не меньше пятидесяти тысяч!
Князь царственно выдвинул ногу вперёд. Выпрямился. Расправил плечи. Поднял подбородок. — Афанасий, ты наказан. Я лишаю тебя жалования на два месяца.
— Ваше сиятельство, — простонали откуда-то "из подвала". — Итак, не платите, уже три месяца.
— Вот и хорошо! Значит обойдёшься ещё три месяца без денег. А сейчас скройся с глаз. И чтобы я не видел тебя до вечера. Картину оставь. Попробую продать. Может верну хоть какие-то копейки.
Глава 7.
Драгоценности "Коломенского дома украшений", были представлены в ярких коробочках, обшитых черным бархатом с выдавленным на крышке золотым вензелем "КL".
- Merveilleux! Incomparable! Magnifique! Incroyable! (Прекрасно! Великолепно! Изумительно! Бесподобно! Франц.). — Несколько человек сидели за круглым столом, поочерёдно любовались и передавали коробочки с изделиями друг другу.
— Dis-moi, cher Kirill Vasilyevich, qu'y a-t-il dans ce gros paquet qui se trouve а cоtе du pied de ta chaise? (Скажите, любезный Кирилл Васильевич, а что в этом большом свертке, который стоит рядом с ножкой вашего стула? — поинтересовалась дама в ярком платье цвета глаз майского жука.
Князь Ланин небрежно отмахнулся рукой. — Oh, messieurs, ne faites pas attention a ce joli bibelot. Ceci est une image. (Ах, господа, не обращайте внимание на эту милую безделушку. Это всего лишь картина. Франц.).
— Картина? Картина? Картина? — эхом пронеслось по комнате. После таких изделий, что явил миру странный князь. Любая, самая невзрачная картинка, становилась небывало значимой КАРТИНОЙ!
Один из присутствующих зацепился за знакомое слово. — И всё же, ваше сиятельство, прямо заинтриговали. Хотелось бы взглянуть. Я, знаете ли, разбираюсь в живописи!
— Иван Петрович! — возразил оппонент, сидевший напротив знатока. — Это, вы-то? Разбираетесь в живописи? Как может человек? Имеющий в доме всего пять картин! Заявлять, что разбирается в живописи? Вы же в ней никогда, ничего не понимали-с.
— Кто не понимал? Я не понимал?
— Да, уважаемый Петр Иванович. Именно, вы-с.
— Вы сами, Иван Петрович, ничего не понимаете. Кто намедни смотрел у меня в гостях нарисованную пущу и сказал, что это чаща? А? Кто?
— Но, это, действительно чаща.
— Ничего подобного, милейший сударь. По всем признаком — самая настоящая пуща. Состав леса, густота деревьев, даже коряги на дороге. Такое может быть только в пуще.
— Любезнейший Пётр Иванович! — старый добрый приятель совсем не желал уступать. — Вы ещё этот лес — рощей назовите! Коряги и показывают всем, что это ... самая настоящая чаща! Я бы даже сказал бурелом-с.
.....
Князь не стал дожидаться победителя в конкурсе знатоков лесного массива. Медленно развязал узлы, не торопясь снял тесёмки, развернул первый слой упаковки, нежно убрал второй, сдул с холста несуществующую пыль и явил миру.... свежеписанное полотно.
— И я! — произнесли с особой торжественностью. — К сожалению, не смог определить кто автор шедевра и где он был создан.
В помещении на несколько минут повисла тишина.
— А что тут определять, — взял слово Иван Петрович. — Ясно, как божий день: Картину нарисовали за границей. Наши так изваять не смогут. У них, извилин не хватит, утыкать рисунок, таким количеством квадратов, треугольников и кругов. Скорее всего это Голландия или Англия. Работа какого-нибудь Рубленса или одного из его учеников. Мне рассказывали, именно он работал в похожей манере. (Примечание автора. Иван Петрович имеет в виду голландского художника Питера Пауля Рубенса).
— Ничего подобного! — возмутился оппонент. Этот твой Рубльнс, близко не стоял к таким картинам. Только во Франции могут так красиво исчеркать полотно. У них, опосля революции, все так рисуют, что ни чёрта не понятно. А колдовал скорее всего самый неизвестный ихний художник Жан Жерар Триоазон Де Блуди Дю Бусон. Мне рассказывала о нём дочь. Она ездила во Францию в прошлом году и привезла нечто похожее. Кирилл Васильевич! — Призывно посмотрели на Ланина. — Продайте портрет. Любые разумные деньги. Плачу без торга.
— Постойте, месье князь! — Петр Иванович, поднялся с места. — Не торопитесь продавать непонятно кому моего Рубленса. Он должен висеть у меня в спальне. Даю полторы стоимости от первого предложения этого любителя чащи с пущей.
— Что? — воскликнули с другой стороны. — Я первый пожелал приобрести картину! — Господин Ланин, две цены с моей первой цены. Французы хоть и извели почти всех дворян, но картины рисовать умеют.
— Ничего подобного! — топнули ногой в отместку. — Я не собираюсь уступать то, что должно быть моим. Две с половиной стоимости от начальной стоимости!
— А, я говорю — три.
— Три с половиной!
— Четыре...
Вселенец, открыв рот, смотрел на сумасшедший дом, происходящий вокруг его персоны и мысленно чесал затылок. "Дьявол задери этих спорщиков! Какую же назвать сумму за картину?".
* * *
Внутри книжной лавки толпился народ. Люди стояли плотно, тесно, близко друг к другу. Любовались большим рекламным плакатом с изображением обложки книги "Остров сокровищ".
— Дядечька, — пропиликал продавцу ершистый мальчуган лет двенадцати. — Скажите, а эта книжка, где отрок возле корабля с парусами, смотрит внутрь сундука с золотом, как называется?
— "Остров сокровищ", — лавочник хитро повёл глазами к потолку.
— Ммм... понятно... — протянул малец. — А она про што?
— Про то, как вьюноша Иван Танин поплыл со страшными морскими разбойниками-пиратами на неведомый остров, искать клад-богатство.
К прилавку пробился другой карапуз. Ткнул грязным пальцем в угол изображения. — А одноногий моряк, с ножом в руке и птицей на плече, он тоже разбойник?
— Это судари, мои, — продавец значимо надул щёки. — Самый хитрый пират во всём мире. И зовут величают его — Джон Сильвер по прозвищу — "Чёрный окорок".
— Ох, тя... нуфигасе, — мальчонка показал рукой в другой угол. — А позади эн-то чего нарисовано?
— А это стрела, выложенная из костей мертвецов. Указывает место, где зарыты несметные сокровища.
— Дяденька, — снова ершистый мальчишка проявил свой голос. — Скажите, а книга антересная?
— Очень.
— Очень-очень?
— Очень. Очень.
— Вот, прямо очень, очень, очень?
— Прям очень, очень, очень.
— А картинок много?
— Много! — хитрец улыбнулся и пошутил. — Больше, чем букв. И все большие, интересные, почти на каждой странице. Ты, кстати, читать-то умеешь?
— Конечно! — малолетка фыркнул в ответ, после чего задал главный вопрос. — А сколько денюшек хотите?
— Восемь рублей.
— Восемь... Восемь... Восемь... — эхо пошло по лавке.
— Ого! — покупатель скукожился, расстроившись. — А у меня всего пять копеечек. Это мне ещё копить и копить.
Вселенец услышал цену. Мысленно присвистнул. Перестал рассматривать полки и переплеты других книг. Подошёл к торговцу и задал вопрос. — День добрый, милейший. Я князь Ланин. Хотел уточнить, почему, мои книги, продаёте по цене восемь рублей, когда я рекомендовал цену в сорок копеек?
Продавец склонил голову. — День добрый, ваше сиятельство. Прошу простить, но следуя закону торговли: Если есть покупатели, готовые платить, то почему не продавать дороже? Опять же, чем выше цена — тем больше вы получите от меня денег. Да и мне достанется поболе.
