Прозрение богов

Настоящий Габриэль слушал эти слухи и чувствовал, как его тошнит. Он был не духом, а призраком. Призраком, загнанным в канализацию, питающимся крохами и своей собственной горечью.

Однажды Йаати прибежал запыхавшийся, с синяком под глазом.

— "Щиты" ходят по домам! — выпалил он. — Установили какие-то... устройства. В каждом квартале. Говорят, для "психо-гигиенической поддержки".

Габриэль понял. Нейросеть. После попытки восстания Сверхправитель ускорил её развертывание. Теперь "искусственный экстаз" и "успокоение" становились такой же нормой, как вода из крана. Добровольно-принудительный рай.

— Они заставляют подписывать согласие, — добавила Лина, появившись из темноты. Её лицо было серым от усталости. — Добровольное. Те, кто отказывается... к ним приходят. Не полиция с дубинками, не Друзья Сарьера с автоматами. Приходят... психологи. И уговаривают. Долго. Убедительно.

Система не ломала хребет. Она мягко, но неумолимо сгибала шею.

В ту ночь Габриэль не сомкнул глаз. Он смотрел в темноту и видел не её, а лица тех, кто погиб на площади. Элиану, Халлэ, десятки других. Они верили ему. А он привел их к мученичеству, которое даже не признали мученичеством. Их смерть стала топливом для лжи.

И тогда, в самой глубине отчаяния, его осенила простая и ужасная мысль. Он боролся с системой как воин — с оружием в руках. И проиграл. Но система была не только солдатами и кораблями. Она была историей. И она победила его, переписав его собственную историю.

Что, если сражаться на её поле? Не мечом, а пером. Не штурмом, а словом.

Мысль была такой нелепой, что он сначала отшатнулся от неё. Но она пустила корни. Он не мог уничтожить Твердыню. Но он мог... возглавить миф. Стать кукловодом собственной легенды.

Он подозвал к себе Лину и Йаати.

— Хватит приносить мне еду, — тихо сказал он. — Вместо этого... найдите мне пишущую машинку. Старую, механическую. Ту, что не подключена к Сети. И бумагу.

Они смотрели на него с недоумением.

— Что ты собираешься делать? — спросил Йаати.

Габриэль посмотрел на свое светящееся отражение на стене.

— Я собираюсь написать правду. Не их правду. А нашу. И запустить её в мир, как вирус. Если они превратили меня в миф, я стану мифом, который разъедает их изнутри.

Это была не надежда. Это была другая форма отчаяния. Акт тотальной капитуляции, который выглядел как продолжение войны. Он признавал, что не может победить систему, и потому решил стать её самым ядовитым порождением.

Через несколько дней они принесли ему древнюю механическую пишущую машинку "Олимпия". Она была тяжелой, железной, и её клавиши стучали с таким грохотом, что, казалось, сама Твердыня слышит этот стук сквозь толщу земли.

Габриэль вставил в неё первый лист бумаги. Он сидел и долго смотрел на этот белый чистый лист. С чего начать? С лжи? С правды?

Он ударил по клавишам. Первая строка родилась в муках:

"Они говорят вам, что мы хотели отравить небо. Но единственное, что мы хотели, — это чтобы вы увидели его таким, какое оно есть..."

Стук клавиш отдавался в тишине туннеля, как далекие залпы уже проигранной войны. Он писал. Не призыв к оружию. Не оправдание. А свидетельство. О боли, о страхе, о цене, которую они заплатили за один короткий миг свободы.

Он писал, и ему казалось, что он хоронит себя заживо в этих словах. Настоящий Габриэль, тот, что верил в штурм небес, умирал, и на его месте рождался призрак, писатель из преисподней, чьим оружием была память, а чьей судьбой — стать чумой для рая, построенного на костях и лжи.

И где-то высоко над ним, в Парящей Твердыне, Сверхправитель, быть может, видел эту новую вспышку непокорности в своих датчиках. И, возможно, он позволил ей существовать. Ведь что может быть безопаснее для системы, чем бунт, заключенный в страницы подпольного памфлета?..

Стук пишущей машинки стал для Габриэля новым сердцебиением. Он заполнял лист за листом, и каждый удар клавиши отдавался в его раненом плече, напоминая о цене этих слов. Он не писал воззваний. Он описывал запах крови на белом камне площади. Испуганные глаза Хьютай. Нечеловеческую скорость Хищников. И ту самую, самую страшную вещь — яростный рев толпы рабов, вставшей на защиту своих поработителей.

Его текст был холодным и безжалостным, в первую очередь — к самому себе. Он подробно разбирал каждый просчет, каждую секунду того рокового провала. Он не создавал нового мифа о герое-мученике. Он писал панихиду по самому понятию сопротивления.

Лина и Йаати стали его единственной связью с миром. Они забирали исписанные листы и относили их вглубь трущоб, к человеку по прозвищу Старик, у которого хранился древний, не подключенный к Сети репрографический аппарат. Они размножали эти тексты и оставляли их в самых неожиданных местах — в общественных туалетах, в карманах запасной униформы муниципальных работников, под дверями тех, кто, как они знали, отказывался от "нейро-успокоения".

Первые всходы не заставили себя ждать.

Через две недели Йаати влетел в туннель, размахивая смятым листком.

— Смотри! Это же твои слова! Только... переписанные!

Габриэль взял листок. Да, это был отрывок из его текста, но... отредактированный. Из него убрали все самообвинения, всю горькую рефлексию. Оставили только ярость. Описание жестокости Хищников и "предательства" толпы превратились в пафосный призыв к мщению. В конце красовалась та же самая граффити-версия его лица и новый лозунг: "НЕ ПРОСТИМ! НЕ ЗАБУДЕМ!"

Его свидетельство, его попытка донести горькую правду, уже была переварена подпольем и превращена в удобный для потребления фанатиков продукт.

— Это... хорошо? — неуверенно спросила Лина, наблюдая за его мрачной реакцией.

— Это неизбежно, — хрипло ответил Габриэль. — Люди не хотят правды. Они хотят знамени.

В тот же вечер система ответила. Не карательным рейдом, а чем-то более изощренным. На всех официальных каналах, в ежедневной пропагандистской передаче "Голос Твердыни", появился новый сегмент. Приглашенный "историк", мужчина с гладким, спокойным лицом, анализировал "феномен маргинального экстремизма".

— ...и мы видим, как поврежденное сознание, не способное принять гармонию Нового Порядка, пытается создать себе кумиров из грубой силы и примитивного бунта, — говорил он, и на экране за его спиной промелькнула та самая стилизованная граффити-рожа Габриэля. — Эти фантомные боли общества — естественный этап выздоровления. Но важно помнить: Сверхправитель милостив. Даже заблудшим овцам будет предложен путь к искуплению через Труд и Покаяние.

Их не объявили террористами. Их объявили больными. Их сопротивление стало симптомом, а не поступком. Это было унизительнее любой казни.

Однажды Лина не пришла. Йаати появился один, его лицо было мокрым от слез.

— Её забрали, — просто сказал он. — Полицейские. Пришли за её младшим братом... он отказывался от нейро-сеансов в школе. Она вступилась. Её забрали тоже. В лагерь "Труда и Покаяния".

Габриэль сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он представлял себе Лину в серой робе, под взглядами охранников, с нейро-устройством, прикрепленным к её виску, пока её сознание медленно размывается в искусственном блаженстве. Его слова, его "правда", не спасли её. Они, возможно, приблизили её гибель.

Он был вирусом, который система училась изолировать и использовать для выработки иммунитета.

В ту ночь он написал последний текст. Всего одну строчку, отпечатанную в центре чистой страницы:

"Единственное настоящее сопротивление — это отказаться быть их героем и их монстром. Просто молча оставаться человеком. Даже если ты последний".

Он отдал листок Йаати.

— Уходи. Забудь этот туннель. Забудь меня. Найди способ просто... жить. Как человек. Это теперь самая дерзкая форма бунта.

Мальчик смотрел на него с немым вопросом, но в его глазах уже читалось понимание. Он кивнул и растворился в темноте.

Габриэль остался один. Стук машинки затих. Тишина снова сомкнулась над ним, но теперь она была другой. Он больше не был призраком, гонимой тенью. Он принял свою судьбу. Он стал памятником самому себе. Памятником, который знает, что его перепишут, перекрасят и будут использовать в чужих целях, но который от этого не становится менее настоящим.

Он потушил слабый фонарь и сидел в полной тьме, слушая, как где-то далеко, на поверхности, снова начал раздаваться успокаивающий, вибрационный гул истребителей Твердыни. Убаюкивающий гул совершенного порядка.

Он зажмурился. И впервые за долгое время представил не кровь на площади, а простые вещи. Тепло солнца на коже. Вкус настоящего хлеба. Свободу не от чего-то, а для чего-то.

И тогда, в кромешной тьме дренажного туннеля, на лице Габриэля, последнего мятежника Сарьера, появилась улыбка. Горькая. Непобежденная.

Тьма в дренажных туннелях стала его вселенной. Воздух был спертым, насыщенным запахом ржавчины, влажной земли и немой ярости. Габриэль сидел у стены, на которой когда-то было его собственное карикатурное изображение. Сейчас оно было замазано грубыми мазками черной краски. Он стер его сам. Миф о "Пламени Свободы" был мертв. Родилось... нечто иное.

Йаати, повзрослевший за несколько месяцев, сидел напротив, собравшись у его ног. Он был уже не тем испуганным мальчишкой, а связным, тенью, проскальзывающей между миром надземного рая и подпольного ада. Рядом с ним сидела девушка с коротко остриженными волосами и спокойным, неотразимо твердым взглядом. Ее звали Элиас. Она была одной из тех, кто нашел в его текстах не призыв к оружию, а нечто более ценное — трезвый, безжалостный взгляд на реальность.

— Они установили новые ретрансляторы в Южном квартале, — тихо докладывал Йаати. — Сигнал нейросети теперь стабилен даже в подвалах. Те, кто отказывается... их уже не забирают. К ним приходят "социальные терапевты". Уговаривают. Иногда по несколько дней.

— "Уговаривают", — почти беззвучно повторил Габриэль. Он знал, что это значит. Комбинация изысканного психологического давления, "искусственного экстаза", насильно впрыснутого через кожу, и старого доброго страха. Система училась быть нежной.

— Но наша последняя листовка, та, что с твоим анализом "социальной терапии", — Элиас положила на пол перед ним смятый листок, — её не просто копируют. Ее обсуждают. В Круге Молчаливых.

Габриэль медленно кивнул. "Круг Молчаливых" — одно из немногих мест в трущобах, где люди собирались не для того, чтобы строить планы мятежа, а чтобы просто... молчать. Сидеть в темноте и чувствовать себя людьми, а не винтиками или бунтарями. Это было именно то, о чем он писал в своем последнем тексте. Просто молча оставаться человеком.

— "Щиты" усилили патрули, но не здесь, — продолжала Элиас. — Они идут по домам. Проверяют показания нейро-мониторов. Находят "очаги психологического дискомфорта". Потом... приходят психологи. Лечат.

— Меняются методы, — хрипло проговорил Габриэль. Его голос, редко звучавший, был похож на скрежет камня. — Раньше они ломали кости. Теперь — ломают волю. Второе эффективнее.

Он посмотрел на свою руку, сжатую в кулак. Вены вздулись синими шнурами. Он был последним мстителем за проигранную войну, но его месть приняла уродливую, бесплодную форму. Он не мог сражаться с Твердыней. Он мог лишь фиксировать её победу, документировать агонию свободы.

— Что будем делать? — спросил Йаати, глядя на него с безграничным, почти фанатичным доверием.

Габриэль медленно поднялся. Его тень, отброшенная тусклым светом фонаря, заколыхалась на сырой стене, став гигантской и уродливой.

— Ничего, — ответил он. — Мы ничего не будем делать.

Они смотрели на него в недоумении.

— Наше дело — свидетельствовать. Помнить. И ждать.

— Ждать чего? — спросила Элиас.

— Пока их рай не начнет давать трещины от собственного совершенства, — его губы искривились в подобие улыбки. — Файа думают, что победили, загнав сопротивление в подполье. Но они не понимают, что подполье — это не место. Это состояние души. И его нельзя уничтожить, не уничтожив самих душ. Рано или поздно они сами поймут это. Когда люди просто перестанут их слушать, они поймут, что вся их затея бессмыслена. Они начнут спорить, метаться. Их система пожрет себя изнутри.

Он подошел к грубо сколоченному столу, где лежала стопка чистых листов и его верная "Олимпия".

— Они пытаются стереть прошлое и контролировать настоящее. Значит, наше оружие — память. Память о том, какими мы были до них. Память о нашем провале. Память о том, что даже их "блаженство" — это ложь, придуманная для удобства тирании.

Он сел и с силой ударил по клавише. Громкий, одинокий щелчок разнесся по туннелю.

— Идите, — не оборачиваясь, сказал он Йаати и Элиас. — Живите. Находите других. Говорите им не о бунте, а о том, что они — люди, а не скотина в хлеву. Это сейчас самое опасное для системы, что можно сделать.

Они ушли, растворившись в лабиринте тьмы. Габриэль остался один. Он сидел перед белым листом, чувствуя на себе тяжесть бесконечной, давящей тишины Сарьера — тишины, из которой было вытравлено всё живое, кроме шепота его машинки.

Он ударил по клавишам снова, начав новый текст. Он не призывал к оружию. Он не звал на баррикады. Он просто писал. Слово за словом. Предложение за предложением. Выстраивая хлипкую, бумажную стену против всепоглощающей машины забвения.

И где-то наверху, в ослепительных лучах солнца, по безупречным улицам столицы шли люди, думая о свете и красках, и не подозревая, что под их ногами, в царстве тьмы и ржавчины, одинокий человек вел свою тихую, безнадежную войну за самую простую и самую запретную вещь на свете — право помнить.

Рассвет в южных предгорьях Хеларима был прохладным и туманным. Серая пелена облаков цеплялась за склоны холмов и редкие чахлые деревья, скрывая контуры старого карьера. Именно в этом заброшенном месте, по данным Наблюдателя Аютии Хеннат, обосновался один из крупнейших отрядов мятежников — "Когти Свободы", смесь отчаявшихся идеалистов и закаленных бандитов, числом около трехсот человек. После той безумной бойни на площади, где труп Сверхправителя валялся в луже крови с ножом в спине, репутация файа... треснула. Люди поняли, что их боги... уязвимы. Им можно сделать больно. Их тела можно убить. Можно испортить их праздник. Посеять панику среди их рабов. Усеять землю трупами их любимых игрушек. Можно сражаться.

Но файа тоже учились. Первыми в бой вступили не люди, а Призраки.

Из низко плывущих облаков, разрезая туман, выползли синеватые, полупрозрачные тени. Их форма постоянно менялась, перетекая из подобия гигантских хищных птиц в бесформенные сгустки энергии. Десяток таких созданий, порожденных энергопроекторами Парящей Твердыни, невидимо парившей высоко в стратосфере, бесшумно устремился к окраинам лагеря.

Часовые мятежников заметили их слишком поздно. Один из них, молодой парень с трофейным карабином, лишь успел вскрикнуть, указывая пальцем на плывущую в его сторону синеву. Тень на мгновение обрела форму когтистой лапы... и прошла сквозь него. Крик оборвался, превратившись в хриплый булькающий звук. Тело часового буквально разорвалось на части, облив скалы темной кровью. Поднялась тревога — редкие выстрелы, крики, звук разбираемого снаряжения.