Фулгрим. Совершенный Сын. Джуд Рейд

— Другую! — Мовэ издал горький смех. — Другую! Да! Почему бы и нет? Планета кишит прогеноидными железами, и, конечно, никакой ритуал такого калибра не потребовал бы тщательного отбора. Сгодилась бы любая такая железа!

Глаза Венакхара сузились.

— Что именно требуется?

— Предательство! — Слово вылетело из его уст в крике. — Боги жаждут жертвы во всех формах. Предательство Тамариса должно было стать закваской ритуала. Без него кто знает, удастся ли колдовство вообще?

Раздался мягкий глухой удар, за которым последовал влажный чавкающий звук. Мовэ поднял взгляд от алтаря и увидел апотекария с поднятой рукой, кровь стекала по его правой перчатке с цепного ножа в его руке. Воющее лезвие было глубоко вонзено в правую глазницу Натаира, кровь и стекловидное тело текли потоком по бледному лицу, когда металлические зубы пожирали плоть вокруг. Руки древнего космодесантника беспомощно царапали нож, но в движениях было что-то неслаженное, что-то, что высасывало силу из его мышц и обычную точность из его рук. Венакхар вытащил его с небрежным видом, затем снова вонзил в то же отверстие, толкая, пока он не ушёл по рукоять в уже наполовину вырванную глазницу. Рот Натаира открылся, его губы боролись, чтобы сформировать слова, но он издал только грубый животный стон.

— Будь же тише, Натаир, хорошо? — Венакхар снова вытащил свой нож, толкнул дёргающееся древнее лицо вниз на землю и извлёк инжекторный массив из затылка с торжествующим видом. Капля горько пахнущей жёлтой жидкости вытекла из блестящего ряда игл. Он вытер их о свой грязный передник, убрал в кошель на бедре, перевернул клинок в руке в обратную хватку и вонзил его вниз между позвонков на затылке Натаира.

— Вот. Этого достаточно?

Мовэ уставился на него, затем шипящий смех сорвался с его губ.

— За тобой стоит присматривать, Венакхар Кровавого Урожая. Мне следует быть осторожным, чтобы не оказаться на конце твоего клинка.

Он был угрозой, подумал Мовэ, такой же угрозой, как и Тамарис, в своём роде. Настанет время, когда и с ним нужно будет разобраться, но пока его полезность превышала опасность. Словно для иллюстрации, апотекарий перевернул дёргающееся тело Натаира на спину и аккуратно разрезал вниз сквозь блестящую розовую кирасу, раздвинув её, как две створки какой-то сверкающей раковины, чтобы обнажить бледную плоть под ней.

Натаир был всё ещё жив, понял Мовэ с тошнотворным чувством восхищения. Рот открывался, глаза вращались в ярости и панике, но прежде чем бездыханный хрип успел превратиться в слова, Венакхар провёл вопящим лезвием по горлу умирающего воина и отправил фонтан солоноватой чёрной жидкости, разбрызгиваясь по его собственной белой броне.

— Тихо, брат, — мягко сказал апотекарий. — Это тонкая работа.

________________________________________

На других мирах поток нечистот мог бы быть источником роста. Зловонный и вонючий, какой он был, жидкость достаточно густая, чтобы задушить любую рыбу или амфибию, достаточно глупую, чтобы войти в него, он всё ещё мог бы содержать в себе потенциал для жизни. Жирные мухи могли бы парить над его покрытой лишайником поверхностью; растения могли бы прорасти вдоль его берегов, давая убежище наземным травоядным и более крупным зверям, которые охотились на них.

Но не здесь и не в живой памяти. Ничего не росло на его берегах, вымазанных нечистотами, единственной жизнью в его глубинах были слепые, извивающиеся пиявки, привлечённые любой гниющей материей, плывущей вниз по течению, обгладывающие всё твёрдое своими многозубыми ртами. Это была изменчивая вещь, однажды — потрескавшееся и корковое русло сухой земли, на следующий день — густой органический суп, вяло извивающийся по всё более мелеющим каналам, полностью во власти дождя и жары восходящих солнц, пока наконец не затихал на безжизненных равнинах за городом.

Нет. Не безжизненных, или, по крайней мере, не совсем. Империум охотился на местные виды до исчезновения поколения назад, но завезённые ими птицы-падальщики — потомки каких-то древних терранских врановых, крупные, лысоголовые — были умной и живучей породой. Они кружили над сточным потоком, их янтарные глаза были устремлены на любопытный объект, совершавший своё последнее путешествие к ним. Прибытие трупов было здесь достаточно обычным явлением, но сегодняшнее подношение от города было необычным как из-за своего размера, так и из-за того, что его нежные внутренние части всё ещё были покрыты какой-то жёсткой оболочкой. Потребуется время и навык, чтобы взломать её и вытащить гниющее мясо внутри, но у врановых было и то, и другое в изобилии.

Ничто здесь не пропадало даром. Когда кости будут обглоданы до костного мозга и проглочен последний кусочек кровавой земли, то немногое, что останется, вернётся в землю. Не будет памятника этим павшим, но Горнило всё равно примет их обратно в своё бытие. Врановые были усердными могильщиками.

Тело лежало лицом вниз в грязи, одна рука была протянута, словно пытаясь дотянуться до недосягаемой опоры. Крупная птица приземлилась рядом с ним, с любопытством глядя на труп искоса, и сделала пробный прыжок по направлению к нему. Редко когда в отбросах города оставалась хоть какая-то жизнь к тому моменту, когда они достигали конца сточного потока, но всегда было лучше подождать, пока не убедишься.

Птица снова прыгнула вперёд и тихо каркнула. Когда ответа не последовало, она взлетела и приземлилась прямо в центре спины трупа. Этот поступок придал смелости её стае, и воздух вокруг неё всколыхнулся от крыльев, когда они спустились, чтобы присоединиться к пиршеству. Таков был порядок вещей. Найденное делилось, но первый кусок мяса по праву принадлежал ей. Она широко раскрыла свой зазубренный клюв, опустила его к плоти на затылке тела и впилась.

В Тамарисе Клинков оставалось достаточно, чтобы он осознавал, как первый клюв разрывает его кожу, но недостаточно, чтобы ему было не всё равно. Вот к чему он теперь свелся — пиршество для врановых и не более того. Если бы в нём оставалась хоть какая-то способность чувствовать стыд, она, несомненно, задушила бы его, но печальный, рваный остаток некогда гордого воина не имел таких забот. Он будет лежать здесь, пока они не выклюют его дотла, пока каждый желудок под перьями, блестящими от масла, не набьётся и не затрещит от мяса. Пусть лежит, пока его геносемя не окажется в своде его рёберной клетки, как бесценная драгоценность в пустой шкатулке, пока и оно не будет проглочено и сожрано.

Он мечтал о совершенстве, когда-то. Теперь забвение было всем, на что он мог надеяться.

— Нет! — Голос принадлежал женщине-человеку, резкий и неожиданный, достаточный, чтобы вывести его из смертельной медитации и отправить врановых порхать в небо. — Ищите свою плоть в другом месте, стервятники!

— Кто пришёл стать свидетелем моих провалов? — Тамарис заговорил, не поднимая головы, слова были приглушены влажной землёй, наполнявшей его рот.

— Мой повелитель. — Новоприбывшая продолжала, словно не слышала его. Маленькая прохладная рука ощупала сырую плоть на затылке, а затем, с удивительной силой, перевернула его на спину. Мягкая ткань вытерла прохладную воду с его лба, очистив грязь с его глаз, ноздрей, рта с нежностью акушерки, очищающей лицо новорождённого ребёнка. — Прости меня, что нам потребовалось так много времени, чтобы найти тебя. Мы были свидетелями дуэли и её конца. Мы искали всё это время.

Тамарис открыл глаза. Небо над ним было серым, но означал ли свет наступление дня или его уход, он не мог сказать. Лицо женщины выплыло в его зрение, карие глаза сверкали преданностью и беспокойством, когда она нежно откинула его волосы со лба. Он протянул руку и схватил её за запястье, прежде чем она успела убрать его, наблюдая, как её выражение застыло от боли.

— Мой повелитель, ты не узнаёшь меня? Я Сибилла — я указала тебе путь к водной рекламаториуме.

Сибилла. Имя ничего не значило для него, но в лице было что-то знакомое. Он отпустил её запястье, и она прижала опухшую конечность к груди, переложив тряпку в другую руку и продолжая очищать его кожу.

— Ты помнишь меня, повелитель?

Она, казалось, приняла его молчание за согласие, взглянула вверх и кивнула кому-то или чему-то за пределами его поля зрения. Тени прошли по небу, и он лежал без сопротивления, когда руки схватили его броню, тела задыхались и напрягались, вытаскивая его из грязи.

— Всё будет хорошо, мой повелитель.

— Куда вы меня несёте? — спросил он. Эта слабость была невыносима — быть беспомощным в руках простых смертных было оскорблением выше всякой меры. Он поднял руку, чтобы схватить её за горло и задушить, но женщина без усилий отклонилась от его досягаемости.

— В святое место, повелитель. Туда, где бог сделает тебя здоровым.

Врановые наблюдали, как они несут его по равнине. Убаюкивающее движение погрузило его в сон, близкий к беспамятству, и только когда угол его переноски изменился с горизонтального, он очнулся. Они поднимались по склону горы — не по отвесной скале утёса, который он взбирался, чтобы достичь величественного дворца удовольствий Фулгрима, но по неровному, неглубокому подъёму по каменистой земле, покрытой тяжелыми валунами. Они остановились, когда местность выровнялась и они достигли входа в пещеру, который уходил в темноту, ожидая, как он подумал, какого-то сигнала, чтобы войти.

Внутри камня горы было прохладно. По мере того как его глаза привыкали к темноте, он увидел, что то, что он принял за естественную пещеру, было сделано человеческими руками — туннель, вырубленный в скале грубыми инструментами, крыша подпёрта тяжелыми металлическими распорками, ржавые остатки вагонетки были навалены в углу. Стены были расписаны замысловатыми пурпурными спиралями, которые, казалось, сдвигались под давлением его взгляда, когда бы он ни пытался сфокусироваться.

— Меня здесь похоронят? — прошептал он.

Потребовалось мгновение, чтобы лицо Сибиллы снова возникло перед его взором.

— Только если такова твоя воля, мой повелитель.

Прошли минуты — или это были часы, или дни? Тамарис ждал, пока ему клали на губы прохладную воду, пока закутанные фигуры преклоняли колени и молились вокруг него, пока его плоть не начала заживать. Приливные волны жара и холода накатывали на него, оставляя его то в поту, то в ознобе, кружась в водовороте беспамятства. Как долго он был там? Время потеряло всякий смысл. В определённый момент слуга принёс ему миску с нарезанным, сочным, красным мясом, и он жадно набросился на него, только чтобы отбросить тарелку, когда поднёс кусок ко рту.

То, что он принял за мясо, оказалось языком, и на тарелке было лицо — его лицо, превращённое в маску из отвратительной, изуродованной плоти, там, где была плоть монстра, кожа была оторвана от скоб, которые крепили её к черепу под ним. Мясная маска пьяно свисала в сторону, обнажая мышцы левой щеки и зубы под ними. Даже на правой стороне, где скобы держались, черты были восковыми и безжизненными, руиной того, что когда-то было красивым.

— Нет — нет! — Он отбросил тарелку от себя. Богатый вкус мяса исчез из его рта, сменившись кислым привкусом сломанных зубов, гниющих в его дёснах. Он поднёс руки к лицу с нарастающей паникой и обнаружил их изуродованными язвами и волдырями, пальцы были неровным набором культей с торчащей на кончиках костью. — Что это? Что вы со мной сделали?

— Ничего, повелитель. Мы ничего не делали.

Он вцепился в рваные остатки своего лица, словно мог закрепить их силой воли. Кожа скользила по сырому мясу под ней, отказываясь вставать на место, словно устав от долгой службы.

— Нет... — застонал он. — Этого не может быть...

Маленькие, прохладные руки коснулись его собственных.

— Мой повелитель. — Голос Сибиллы дрожал в такт её трясущимся рукам, её обращённое вверх лицо было близко к его лицу. — Боги благословили тебя. Тебе не нужно носить маску среди нас.

Медленно, нежно, она убрала свои руки от его. Он позволил своим собственным рукам упасть, и руина его лица скользнула вниз, последние несколько металлических скоб, удерживавших его на месте, поддались, пока оно не повисло на единственной точке на углу его челюсти. С намеренной осторожностью он взял обвисшую маску из плоти и оторвал её, бросил на землю и раздавил ногой.

Никаких больше масок.

— Мы стремились только угодить. — В голосе Сибиллы были и отчаяние, и любовь. — Наш долг — восстановить тебя, сделать тебя целым, затем следовать за тобой на поля резни. Наши люди служили истинным богам. Наши родители, наши бабушки и дедушки и их бабушки и дедушки до них рассказывали истории, переданные им от древних. Что нам выпало на нашем веку, когда ты снова пришёл, чтобы вести нас к свободе, — честь за пределами воображения.

Прохладный воздух играл на сырой плоти его лица, когда он поднялся на ноги, боль принесла новую ясность его мыслям. Преследующая, бесконечно раздражающая мелодия вернулась, играя на границах его слуха, скребясь в глубинах его мозга. Гнев забурлил в глубине его живота, превращая отчаяние в бешеную ярость.

— Где же тогда ваши боги? — Его правая рука с силой ударила в стену рядом с ним, заставив всю камеру зазвучать эхом. — Зачем вы так играете со мной? Если вы хотите благословить меня, то покажитесь!

— Мы просим только поговорить с тобой, Тамарис Клинков. — Голос доносился из глубины шахты. Обетные свечи мерцали, словно от мягкого, неосязаемого бриза. Форма, казавшаяся не более чем тенью, двигалась сквозь глубины туннеля, всегда на грани принятия конечной формы, прежде чем снова стать расплывчатой. — Только чтобы ты выслушал.

— Тогда говори! — Стены подхватили его крик и вернули его. Как один, культисты попадали ничком на землю, издавая бессловесные стоны того, что могло быть обожанием, или страхом, или тем и другим вместе. — Говори и будь проклята!

Музыкальный смех прокатился эхом по стенам.

— Ты говоришь больше правды, чем знаешь. Скажи нам, Изысканный Клинок, ты, кто так усердно стремился к совершенству, каков на вкус провал? Что бы ты сделал, чтобы вытравить этот вкус изо рта?

— Вы видите меня? — Ему удалось выдавить горький смех. — Это лицо? Эта руина?

— Ты не менее совершенен сейчас, чем был раньше. — Его собственный образ скалился на него со стен, которые приобрели любопытное зеркальное сияние, слова исходили из отражения его безгубого рта. — Это другой дар, который я предлагаю тебе. Дорога к совершенству иного рода.

— Почему я должен тебе доверять?

— Доверие для дураков. — Эхо играло на стенах пещеры. — Это сделка. Сбрось оковы, что сковывают тебя — эти смертные понятия чести и сдержанности — и встань на путь к славе.

Искушение тянуло его, как крюк сквозь грудину.

— Кто ты?

— Безымянны мы. — Лик женщины мелькнул глубоко в стенах. — Долго мы ждали, жаждали, голодали по такому, как ты. Уведи нас из этого места, и взамен мы поведём тебя к тому, что ты ищешь — победе, месту по правую руку от твоего повелителя, имени, которое будет звучать сквозь века.

Фулгрим. Лицо его повелителя всплыло в его сознании, безупречное, обладающее совершенством, которое когда-то было в пределах его собственной досягаемости. Но что-то в его сердце изменилось: там, где раньше он был наполнен желанием служить ради самого служения, теперь чистота этого чувства была смягчена амбицией. Его братья предали его. Сам Фулгрим недооценил его. Это могло бы так легко стать концом его истории.