Тиберий

— Тессера на сегодня, — сказал он.

— Слушаю, принцепс.

— Август.

Сей на мгновение замер. Имя покойного принцепса как пароль на ночь — это и знак траура, и дань уважения покойному.

— Август, — повторил Сей.

— Отправь вестников, — продолжал Тиберий. — Письма уже готовы.

— Будет исполнено.

Сей развернулся, чтобы идти, но Тиберий остановил его.

— Страбон.

— Да?

— Никаких разговоров о случившемся за пределами лагеря. Лагерь остается на месте, в полной готовности. Если кто-то попытается покинуть лагерь без моего приказа — арестовать и доложить мне.

Сей снова отсалютовал и вышел.

Заседание сената назначили в храме Конкордии, богини согласия, что стоит у подножия Капитолийского холма со стороны Форума. Тиберий недавно отреставрировал его на собственные средства, облицевал пол и стены ценнейшим мрамором, установил прекрасные картины и статуи, получился скорее музей, чем храм, и обряды, которые здесь проводились, были скорее гражданскими, чем религиозными. Здесь заключались договора, заканчивались войны, здесь же решили огласить завещание Августа.

В храме было душно. Сотни сенаторов в темных тогах без знаков отличия, в железных перстнях, как вольноотпущенники. Их лица были торжественны и скорбны, но под этой скорбью скрывалось напряженное ожидание. Каждый из них знал: сейчас решается судьба империи. Сейчас старик продиктует им свою последнюю волю.

Тиберий сел в первом ряду, рядом с трибунами и сыном Друзом, которого, кстати, избрали консулом на следующий год. На трибунале два курульных кресла и маленький столик. На креслах сидят консулы: Секст Помпей (тезка знаменитого пирата, ценитель литературы, покровитель Овидия) и Секст Аппулей, внучатый племянник Августа. Достойные мужи, толковые администраторы и порядочные люди. Смотрят на Тиберия сверху вниз, ждут знака начинать, это выглядит нелепо. Тиберий показал жестом, дескать, начинайте.

Вошли весталки, четыре жрицы в белоснежных одеяниях с суффибилумами, скрывающими лица. Старшая несла капсу, обтянутую белой кожей, крест-накрест перевязанную прочным шнуром и опечатанную печатью Августа. Консулы поднялись навстречу весталкам, Помпей принял коробку, осмотрел, показал Аппулею, тот тоже осмотрел. Консулы кивнули, весталки повернулись и направились к выходу, все так же безмолвно. Когда последняя переступила порог, прекон у порога трижды ударил о пол церемониальным жезлом. Помпей поднял руку и провозгласил:

— Благоговейте устами! Соблюдайте тишину!

Наступила тишина, полная, абсолютная, как при жертвоприношении. Помпей продолжил:

— Отцы-сенаторы! Девы-весталки доставили в этот священный храм волю нашего божественного принцепса Октавиана Августа. Печати на скриниуме проверены мною и моим коллегой Секстом Аппулеем. Они целы и не тронуты. Сейчас, по нашему консульскому приказу, вольноотпущенник Полибий сорвет путы и огласит перед лицом богов и Рима слова, которые определят судьбу государства. Внимайте в безмолвии.

Консулы опустились на свои кресла. Вышел Полибий, грека-вольноотпущенник, секретарь покойного принцепса, подошел к столику, в этот момент Тиберий громко застонал, закрыл лицо руками и начал рыдать. Полибий остановился в недоумении. Помпей встал и обратился к Тиберию:

— Клавдий Тиберий, сенат видит твое горе и разделяет великую скорбь всей республики. Ты сын покойного принцепса и его законный соправитель. Твой голос — голос порядка, необходимого Риму. Возьми слово, Клавдий. Направь отцов-сенаторов, мы готовы слушать твою волю.

Тиберий забормотал, его голос дрожал и срывался:

— Нет, Секст Помпей, я не могу. Пощадите... У меня нет сил говорить перед вами. Мой разум помутился от горя, а голос застревает в груди. Государство осиротело. Мой отец... его больше нет. Как я могу думать о бремени власти, когда я раздавлен? Мои плечи слишком слабы для этой ноши... Я не готов. Рим полон достойных мужей, а я... прошу вас, отцы-сенаторы, умоляю об одном, не возлагайте на меня то, что мне не под силу. Позвольте мне лишь исполнить сыновний долг, быть рядом с его телом, охранять его прах на похоронах до Мавзолея... Большего я сейчас понести не могу. Оставьте меня с моей скорбью...

Помпей ответил ему ясно и четко:

— Клавдий Тиберий, закон республики безжалостен, и он требует от нас стойкости именно тогда, когда сердца разрываются от горя. Твой сыновний долг священен. Сенат единодушно вверяет тебе охрану тела и праха твоего великого отца, никто иной не достоин этой чести. Но Рим не может оставаться слепым. Сначала мы должны выслушать то, что принцепс Август завещал своему народу. Полибий, начинай чтение.

Полибий аккуратно разрезал шнур канцелярским ножом-скальпрумом, снял печати, положил их на блюдо, которое поднес раб и тут же унес. Снял крышку, вытащил кодекс, начал читать вслух:

— Так как жестокая судьба отняла у меня моих сыновей, Гая и Луция, пусть Тиберий Цезарь будет моим наследником в двух третях моего имущества. Пусть Ливия будет принята в род Юлиев, примет имя Августа и станет наследницей одной трети моего имущества...

Дальше Полибий зачитал донации: каждому римскому гражданину, получающему бесплатный хлеб — триста сестерциев, каждому легионеру — тоже триста, каждому солдату городских когорт — пятьсот, каждому преторианцу — тысячу. Цифры те же, что были у Юлия Цезаря, но круг получателей определен немного иначе, на слух незаметно, но итоговая сумма вдвое меньше. Тем не менее, пятая часть годового бюджета государства. Эту часть завещания сформулировал Тиберий, предыдущую — Ливия. Тиберий просил смягчить унизительное вступление, дескать, ты наследник лишь от безысходности, но мать и отчим не согласились, сказали, пусть сенаторы тебя пожалеют, так лучше.

На этом оглашение завещания завершилось, самую длинную его часть, где перечислялись мелкие подарки родственникам и друзьям, отпускались на волю рабы, и так далее, Полибий зачитывать не стал. Отложил кодекс в сторону, достал свиток, начал читать:

— Деяния Октавиана Августа. В возрасте девятнадцати лет я по собственному почину и на собственные средства собрал армию, с помощью которой освободил республику, угнетенную...

Август перечислил все военные победы и триумфы, все раздачи денег и хлеба, все игры, построенные и восстановленные храмы, акведуки и театры. Тиберий редактировал этот текст, выверял цифры.

— ... Пан­нон­цев, до кото­рых ранее мое­го прин­ци­па­та нико­гда не дохо­ди­ло вой­ско рим­ско­го наро­да и кото­рых поко­рил Тибе­рий Нерон, быв­ший в то вре­мя моим пасын­ком и лега­том, я под­чи­нил вла­сти рим­ско­го наро­да...

Сначала Август хотел приписать все военные заслуги всех полководцев одному себе, но Тиберий возразил и Август не стал упираться.

— ... с обще­го согла­сия овла­дев вер­хов­ной вла­стью, я пере­дал государ­ство в ведение сена­та и рим­ско­го наро­да... После это­го я пре­вос­хо­дил всех сво­им авто­ри­те­том, вла­сти же у меня было не более, чем у моих кол­лег по маги­ст­ра­ту­ре....

А вот это слишком цинично. Ну да ладно.

Свиток кончился. Полибий достал другой, стал зачитывать. Это была военная и финансовая ведомость республики: сколько в каких легионах и ауксилиях солдат каких родов войск, сколько во флоте кораблей приписано к каким базам, сколько золота и серебра хранится в аэрарии и сколько в фискусе, сколько налогов собирают какие провинции, кто сколько недоплатил, и какие конкретные чиновники за какие отрасли экономики отвечают. Все имена греческие, это рабы или вольноотпушенники. Сейчас, должно быть, все уже вольноотпущенники, таких рабов практически всегда отпускают на свободу по завещанию. В конце ведомости отдельная фраза, не связанная с предыдущими — удерживать империю в существующих границах. На этом все.

Полибий сложил документы обратно в капсу, отошел в стене. Помпей поднялся с курульного кресла:

— Отцы-сенаторы! Последняя воля божественного Августа оглашена полностью. Его щедрость к легионам и народу безгранична, а его мудрый совет удерживать рубежи государства отныне станет священным законом для Рима. Ведомость ресурсов, которую мы только что выслушали, доказывает: государству нужен единый разум, способный управлять его легионами и казной. Перед нами сидит Клавдий Тиберий, человек, которого сам Август усыновил и наделил высшей трибунской и проконсульской властью. Лояльность гвардии и преданность войск уже принадлежат ему по праву боевых заслуг. К кому еще, как не к нему, мы можем обратить свои взоры? Клавдий Тиберий, сенат молит тебя: не оставляй Рим сиротой в этот темный час. Мы просим тебя взять в свои руки руль государства, чтобы спасти его от хаоса и новой гражданской войны!

Тиберий встал со скамьи и ответил так:

— Отцы-сенаторы, ваши слова преисполнены заботы о государстве, но они ранят меня в самое сердце. Вы просите меня, но разве вы не понимаете, о чем просите? Я слишком близко видел божественного Августа. Я знаю, какая это непосильная, страшная ноша. Лишь его божественный разум был способен в одиночку удерживать этот гигантский мир в повиновении. Мои же плечи слишком слабы. Посмотрите на эти ведомости, которые только что зачитал Полибий. Легионы, казна, налоги, управление провинциями — это океан, в котором один человек утонет. Зачем возлагать все это на меня? Разве Рим обнищал достойными мужами? В этом зале сидят блестящие консулы, мудрые наместники, опытные полководцы. Великое государство должно управляться великим собранием, а не волей одного смертного. Я не могу принять всю полноту этой власти, мой разум помутился от горя, а силы на исходе. Если сенат прикажет, я готов подставить плечо. Я готов взять на себя какую-то часть этого бремени, ту, что вы мне вверите. Но управлять всем в одиночку... Пощадите меня, отцы-сенаторы, не требуйте от меня невозможного. Оставьте мне хотя бы право оплакать отца и исполнить мой сыновний долг на его похоронах.

Неожиданно поднялся Гай Азиний Галл, он сказал:

— Твоя скромность, Клавдий Тиберий, делает честь твоей добродетели! Мы все раздавлены горем, и сенат понимает, как тяжело твоему сердцу. Но ты сам предложил выход. Ты сказал, что готов принять лишь ту долю бремени, которую вверит тебе Рим. Так скажи же нам, Цезарь: какую именно часть государства ты хочешь, чтобы тебе доверили?

Надо сказать, что Гай Азиний Галл был тем самым достойным мужем, которого подобрали Випсании Август и Ливия. Она полюбила его больше, чем любила Тиберия, и рожала ему нового ребенка каждый год, а Тиберию родила только Друза, теперь весь Рим знает, что у Тиберия что-то не в порядке с семенем. Тиберий ненавидел Гая — только за Випсанию, в остальном это был вполне приличный человек: выдающийся оратор, неплохой администратор, один год был консулом.

Сейчас Тиберий не знал, что ответить. Правильно говорили мать и отчим, актерское мастерство принцепсу необходимо, а у него его нет. Август бы сейчас на его месте выкрутился бы из ловушки легко, а он не может. Перестал хныкать, нахмурился, лицо пошло гневными красными пятнами, кулаки сжались.

Гай понял, что перегнул палку, начал оправдываться:

— Цезарь, ты не так меня понял! Я спросил это вовсе не для того, чтобы разделить то, что разделить невозможно. Римское государство едино! Я хотел, чтобы ты сам, своими устами, подтвердил перед лицом сената: у этого великого единого тела может быть только один разум и один правитель!

К этому времени Тиберий пришел в себя и сумел-таки сформулировать достойную фразу:

— Моей стыдливости совершенно не пристало выбирать или отвергать какую-либо часть из того бремени, от которого я предпочел бы быть полностью освобожденным.

Вроде хорошо сказано, но продолжать комедию с плачем после этих слов совсем нелепо. Ладно, будем считать, что припадок минутной слабости прошел. Но сценарий, придуманный Ливией, безнадежно испорчен.

Дальше выступил Луций Аррунций, лаконично, простыми словами, потребовал, чтобы Тиберий принял власть, и сел обратно на место. Встал Квинт Хатерий, знаменитый в прошлом оратор, но в свои семьдесят семь одряхлевший и практически выживший из ума, и прямо спросил, доколе тот будет оставлять государство без главы. Тиберия понесло, он обвинил Хатерия в рабской лести и велел замолчать. Сделал этими словами только хуже.

Хатерий тоже осознал, что сказал лишнее, извинился и подошел к Тиберию, то ли чтобы обнять его, то ли упасть перед ним на колени, непонятно. Споткнулся, нелепо взмахнул руками и рухнул на Тиберия, который от этого тоже упал. Друз заорал, что принцепса убивают, преторианцы выхватили мечи и устремились к свалке, одни боги ведают, чем бы все кончилось, если бы Тиберий не встал на ноги до того, как они приблизились. Он оправил запылившуюся тогу и командным голосом дукса призвал сенат к порядку. Кто-то поднял Хатерия и отвел на место, преторианцы убрали мечи и вернулись на свои посты. Помпей вспомнил, что заседание ведет он, и спросил, кто еще хочет выступить. Встал Мамерк Скавр и заявил:

— По крайней мере, у нас есть надежда, что мольбы сената не будут напрасны. Ведь когда трибуны вынесли предложение о твоей власти, ты, Цезарь, не воспользовался своим трибунским вето!

Тиберий не нашелся, что ответить на эти слова. Воистину, все идет не так! О чем только думала Ливия, когда предложила, дескать, пусть они сами предлагают тебе власть, а ты будешь отказываться, а они пусть тебя умоляют.

Тиберий встал и объявил, что готов принять власть принцепса временно, пока отцы-сенаторы не сочтут нужным дать отдых его старости. Эта формулировка всех устроила.

Ливия вошла в кубикулум принцепса как к себе домой, как всегда, так, словно имела право входить куда угодно и когда угодно.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Тиберий не ответил. Он смотрел на нее и ждал.

— Ты наложил вето на три постановления сената, — продолжала Ливия, опускаясь на стул напротив. — Ты запретил мне называться матерью отечества. Ты запретил мне ликтора. Ты отказался упоминать меня в своем официальном титуле. Я хочу знать, почему.

— Потому что сенат не должен решать такие вопросы второпях. Потому что это подхалимство, а не закон.

— Это не подхалимство, это признание моей роли в государстве.

— У тебя нет роли в государстве, мать. Ты вдова принцепса. Чти память мужа.

Ливия чуть склонила голову. Ее глаза сузились, но голос оставался ровным.

— Ты говоришь так, будто не понимаешь, кто сделал тебя принцепсом.

— Я знаю, кто меня сделал, — ответил он. — И я знаю, кто пытается управлять вместо меня. Ты не магистрат, не префект, не принцепс, ты вдова. Твое дело — чтить память мужа. И все.

— Ты боишься, что я затмеваю тебя, — сказала Ливия. — Но это не так, я хочу только помочь. Ты новый правитель, и ты еще не знаешь...

— Я знаю достаточно. И я знаю, что твой план заставить сенаторов долго умолять меня принять власть был ошибкой.