— Лада!... — снова начал было Ворон и запнулся на полуслове. Я ринулся посмотреть, что это его так удивило.
Дверь в Бабушкину комнату была открыта. Как ни странно, свет там действительно горел, только какой-то синеватый. И воняло чем-то химическим — то ли серой, то ли еще чем-то противным. Я пригляделся. Лампочка здесь тоже взорвалась, но волосок остался цел, он-то и светился синим холодным светом.
Лада смастачила себе новое платье и крутилась теперь перед зеркалом, разглядывая себя с боков и со спины. Старое платье, из чешуек, валялось на полу и очень напоминало кожу, сброшенную змеей. Еще на полу, на кровати, на кресле валялись раскрытые журналы мод — "Бурда" и "Неккерман". На одной из журнальных красоток я увидел что-то вроде змеиной кожи, только менее облегающее и менее откровенное, чем то, что давеча напяливала на себя наша Лада. Теперь же на ней (Ладе) было надето что-то вроде пеньюара — прозрачное, воздушное, с кучей всяческих рюшиков, оборочек и воланчиков, оно имело только одну пуговицу — на животе, и при малейшем движении распахивалось, выставляя на обозрение пижамку из черного плотного кружева.
— Лада! — воскликнул я, — ты решила завести себе любовника?
Ее тонкие бровки опасно сдвинулись над переносицей.
— Думай, что ты говоришь, Кот! — гневно сказал она.
— А ты думай, что ты делаешь! — завопил Ворон. — Что это ты на себя напялила?
— Это платье, — сказала Лада, возвращаясь к прежнему своему занятию. Она подбоченилась, соблазнительно изогнув талию, потом повела плечиком. Выражение ее лица не оставляло сомнений — она чрезвычайно нравилась себе в этом новом туалете.
— Ладушка, — плачуще промурлыкал я, — это же домашняя одежда! Пеньюар называется! Вот, гляди! — в одном из раскрытых журналов я углядел что-то подобное тому, что было надето на Ладе, и сунул ей этот журнал. Журнал был не на русском, и даже не на английском языке, но слово "пеньюар", написанное латинскими буквами, я, слава богу, прочитать могу. Лада посмотрела на страничку и рассеянно спросила:
— Ну и что?
— Как это "ну и что"? — возмутился я. — Ты что, читать не умеешь? Здесь же написано!
— Написано, — согласилась Лада. — Написано, что это — пеньюар, то есть платье для вечерних приемов. Вечерние платья всегда так выглядят, как будто ночные рубашки.
— Лада, но пеньюар — это совсем не то, что платье для коктейля, — вступил в разговор Ворон. — Пеньюар — это род домашней одежды. Элегантное неглиже. Нечто вроде домашнего халатика. Одевается поверх ночной одежды: рубашки или пижамы. В пеньюаре можно принимать гостей с утра, приблизительно до десяти часов пополуночи. После указанного времени эта одежда считается неприличной...
— Да? — спросила Лада дрогнувшим голосом. — А я думала... — она покраснела, как спелый помидор.
Я перелистнул несколько страничек в журнале.
— Вот миленькое платьице — смотри! — обратился я к Ладе. Платье, которое я указал, ничем особенным не отличалось. Главное — оно не было коротким, не имело разрезов, и декольте на нем было маленькое-маленькое, почти под горлышко. — Очень славное платьице.
— Ничего особенного, — фыркнула Лада, но тут же переспросила жалобно:
— Тебе что, правда нравится?
— Ну, не так, чтоб очень, — сжалился я. — Просто, по-моему, оно лучше подойдет к случаю. Ты не забывай, что вечеринка у нас — это совсем не то, что вечерний прием у них. В вечернем платье тебе будет неудобно. Нужно что-то более нейтральное.
— Самая нейтральная одежда — это джинсы и свитер, — сказала Лада.
— Да! — обрадовано кивнул я, — и главное — тебе так хорошо в джинсах и в свитере!
— Я каждый день хожу в джинсах и свитере, мне надоело, — отрезала Лада. — Хочу платье!...
Кое-как мы нашли такой фасон платья, который удовлетворил требования Лады и при этом был достаточно скромен. Когда Лада появилась в нем в кухне, все одобрили единодушно и восхитились ее вкусом. Платье было темно-синего цвета, который прекрасно гармонировал с голубыми глазами Лады, оно не облегало фигуру, но в то же время легким намеком подчеркивало то, что нужно подчеркнуть, юбка была прямая и чуть выше колен, а воротник-стоечка приятно оттенял белую шейку. Лада прошлась туда-сюда, подражая походке манекенщиц, и мы зааплодировали единодушно. По-моему, мы все были восхищены не столько платьем и даже не столько Ладой в этом платье, сколько тем, что теперь ее можно было выпустить на улицу, не опасаясь неприятных последствий. Лада раскраснелась от удовольствия, несколько раз поклонилась нам и убежала переодеваться в халатик.
И мы наконец пообедали.
Г Л А В А В О С Е М Н А Д Ц А Я,
п р е д н о в о г о д н я я
В лесу родилась елочка...
Песня
Назавтра Лада свое новое платье не одела. Я удивился: почему?
— Ой, Кот, как ты не понимаешь, я же хочу Новый год встретить в новом платье. А если я его сегодня одену, оно будет уже не новое!
Вот поди пойми этих женщин: зачем вчера надо было так торопиться, заставлять всех сидеть голодными, оставить целый квартал без электроэнергии — и все равно пойти на работу в старом растянувшемся свитере и потрепанных джинсах?
— А сегодня ты не хочешь принарядиться? У вас же наверняка сегодня никто работать не будет, предпраздничный день все-таки...
Она махнула рукой.
— А, им все равно, в чем я одета. Да и мне тоже все равно.
Ну, этого я уж совсем не понял. Обычно женщина или совсем не следит за собой, одевается, как попало, причесывается наспех, стрижется в мужской парикмахерской и не употребляет косметики, или же, наоборот, тщательно продумывает как праздничный, так и повседневный туалет, выбрасывает сумасшедшие деньги на парикмахерские (прическа, маникюр, педикюр, косметолог) и не выйдет даже и вынести мусор без помады на губах. Наверное, она все-таки еще слишком молода, наша Лада, ее стиль еще до конца не сформировался.
Итак, Лада натянула свой старый свитер и линялые джинсы, быстренько заплела косу, подмазала глаза и губы, повертелась зачем-то перед зеркалом и убежала на работу, пообещав вернуться пораньше — ведь вчера елку убрать не успели. Только после этого хмурый, как ненастная ночь, Домовушка покинул свое убежище.
— Совсем девка от рук отбилась, — буркнул он в ответ на мой невысказанный вопрос. — Статочное ли дело — в такой великий праздник дома не ночевать!... А случись что — кого виноватить? Домового — не уследил-де!... Что я Бабушке скажу, как вернется и ответ спросит? Как я ей в глаза гляну?
— Ну, пока еще ничего не случилось, да и вряд ли случится, — сказал я уверенно. — В конце концов, Лада — вполне разумная взрослая девушка, к тому же не обделённая способностями. Как она вчера лихо себе платья мастерила!
— Вот то-то и оно, что лихо! — буркнул Домовушка, засыпая ненавистное пшено в кастрюльку с молоком. — Нет бы — чинно, благородно, по-людски, иголочку в пальчики взять, ножнички, да и скроить-сметать себе одежку приличную, нет: тыр! фыр! бах! Нетканое, нешитое, в один секунд сладила, потом раз оденет — и бросит. Небось, потрудилась бы, как след — до дыр доносила бы, да и после бы латала-штопала... Ленивица у нас выросла, капризница балованная.
— Ну, я не думаю, что наследной княжне так уж необходимо умение шить или штопать. Все ж таки...
— Девичье рукоделие любой девке необходимо, хоть царевне, хоть королевне! Случись чего с ее уменьями волшебными — и никуда она непригодная, ни корову подоить, ни носки мужу связать! Ничегошеньки не умеет, аки дитятко малое — а уж в возрасте. Девка не косою, не румянцем тщеславиться должна, а рукомеслами девичьим, тогда и женишок ей добрый сыщется, а не вертопрах какой...
— Так она же премудрая — ты ж сам говорил!
— Ну, говорил... А нынче иное скажу — ежели дойдет до беды, ежели не соблюдет себя — враз премудрость ее и улетучится, а что останется? Умишка горсточка, да волосья да пояса, а больше и ничего.
Домовушка упер кулачок в щечку, как будто у него болели зубы, вздохнул и застонал жалобно, с причитаньями: — Горюшко ты мое, Ладушка, что ж ты, безразумная, творишь, где ж твоя честь девичья, где ж твое разумение, отеческому слову послушание...
Тем временем каша вылезла из кастрюльки и зашипела на раскаленной плите. Запахло противно паленым пшеном и горелым молоком.
— Каша, каша!... — заорал я, — Домовушка!
Домовушка схватился за кастрюльку голыми лапками, обжег их, разумеется, и побежал лечиться живомертвой водой. Завтрак был испорчен. И даже вчерашних пирогов не осталось.
Я своей волей отрезал каждому из обитателей по куску сыра и ломтю хлеба. Я не понимал, почему Домовушка так расстроился. Ну, хочет Лада встретить Новый год в компании — на здоровье, хорошая, добрая традиция — Лада ж наша не старая бабка какая-нибудь. А что до всяческих намеков на возможность совершения ею какой-нибудь глупости — то, во-первых, неизвестно еще, глупость это, или, наоборот, мудрость, потому как все в мире относительно. И если с точки зрения Домовушки, традиционной и освященной веками, однако безусловно старомодной, поведение Лады граничило с распутством, то с точки зрения современного человека без предрассудков, Лада была даже и слишком скромна. А во-вторых, при всей своей молодости Лада была достаточно разумна. И достаточно честолюбива, добавлю кстати. Ни за какие коврижки она не отказалась бы от возможности стать княгиней — даже если бы ей пообещали... Ну, не знаю — даже если бы ей сделал предложение принц Уэльский. Или калиф Багдадский.
Лада перевыполнила свое обещание — она не просто пришла с работы пораньше, она была дома уже часа в два, счастливая и румяная. Ей на работе надарили много подарков, в том числе зажигалку для газовой плиты, деревянный брелок для ключей в виде усатой и бородатой головы, шоколадку, точилку для карандашей, подставку под горячие кастрюли и еще кучу всякой ненужной дребедени. Зачем, спрашивается, Ладе зажигалка, если газ она зажигает, просто ткнув пальцем в сторону газовой горелки? Или брелок для ключей — один из семи замков на нашей двери имел ключ в килограмма три весом — никакой брелок этого не выдержит. Разве что шоколадка — вещь полезная, ее всегда можно съесть. Но дорог не подарок — Лада не ожидала, что ее, оказывается, так любят на работе, и так хотят сделать ей приятное.
— А я никому гостинца не приготовила, пришлось выкручиваться на месте, — сказала она мне, хвастаясь своими подарками.
— И как же ты выкручивалась? — спросил я.
— Ну, как! Колдовать почала, не понятно, что ли! — встрял в разговор Домовушка. Он был зол и раздражителен — еще не отошел после вчерашнего. — Ох, Лада, Лада, нет на тебя розги, в рассоле моченой!... Моя бы воля — задрать бы тебе подол, оголить место неназываемое, да так огладить, чтоб седмицу присесть не могла! Что тебе Бабушка-то сказывала — не моги волшбами-чародействами заниматься окромя как в собственной квартире! Наведешь вражьих разведчиков — небо в овчинку покажется! Вчера фирверку устроила на весь квартал — точно вывеску для силы вражьей: вот она я, приходи, бери меня тепленькую!
Я ожидал, что Лада обидится или рассердится на Домовушку, но ничуть не бывало — Лада виновато потупила глазки и просительно протянула тоненьким своим голоском:
— Ну, Домовушечка! Я осторожненько! Я защиту выставляла, все, как положено! И всего-то десять минуточек этим занималась — за такое время сама Василиса Премудрая меня бы обнаружить не успела! Не сердись, пожалуйста!
Домовушка, как видно, тоже не ожидал такого смирения. Он отвернулся, смахнув набежавшую на глаза непрошеную слезу, и буркнул:
— Ладно уж, егоза. Ежели осторожненько...
Лада чмокнула Домовушку в лохматую щечку и побежала показывать свои подарки Ворону.
— Однако выпороть бы ее не мешало бы — для острастки, — сказал мне Домовушка, собирая на стол. — Да кто ж осмелиться руку-то на нее поднять, на княжну-то? Нету нашей Бабушки...
Я уже успел заметить, что в любой критической ситуации в нашем доме, связанной с поведением Лады, вспоминали Бабушку. Лада для нас была кем-то вроде самодержавной царицы, свою волю ставившую в закон для прочих, и, разумеется, управы на нее у нас не было. А поскольку мозгов у нее было все-таки маловато, то есть ровно столько, сколько полагается девчонке, только-только выскочившей из школы, иногда таковая управа была ой как нужна. Тем более что за год почти, протекший с момента исчезновения Бабушки, Лада, по выражению Домовушки, "чрезвычайно от рук отбившись". А о Бабушке по-прежнему было ни слуху, ни духу.
После обеда Лада наряжала елку.
Домовушка торжественно извлек из шкафа фанерный ящик внушительных размеров и водрузил его на журнальный столик.
У меня челюсть отвалилась от удивления, когда Домовушка снял крышку и тонкую шуршащую бумагу, прикрывавшую игрушки. Игрушки эти были из фольги и разноцветной бумаги, из пропитанной чем-то ваты, обильно усеянной блестками: ангелы, и волхвы, и зверушки, и звезды, и каменной твердости пряники; — им, наверное, было лет сто. Или чуть меньше. Выглядели же они почти как новые. Единственное современное елочное украшение Домовушка принес после — электрическая гирлянда в космическом стиле, знаете, всякие там ракеты, спутники и прочий астрономический антураж. Рядом с ангелами и волхвами эта гирлянда смотрелась неожиданно уместно.
Это только так говорилось, что Лада наряжала елку. Правильнее было бы сказать, что Лада руководила церемонией.
Домовушка, по-прежнему хмурый и неразговорчивый, доставал игрушки из ящика и тщательно осматривал их — не запылились ли, не изломались ли, не попортились ли от пребывания в тесном соприкосновении с другими, иногда твердыми и имеющими острые концы. Убедившись, что все в порядке, Домовушка протягивал игрушку Ладе. Лада, прищурясь, осматривала елку и указывала пальчиком, куда, по ее мнению, надо было игрушку повесить. В зависимости от места расположения, игрушку к елке цеплял или я, или Ворон — если наверху. Паук бегал следом за нами по веточкам и поправлял иголочки, ежеминутно предупреждая:
— Осторожнее, Кот, осторожнее, вы сейчас ветку сломаете... Ворон, что же вы делаете, вы же кору царапаете!... Да осторожнее, говорю!...
Даже Жаб покинул свое обиталище и присоединился к нам. Своими тонкими пальчиками он взбивал ватные сугробы и живописно драпировал ими ствол и нижние ветки. Кадку, в которой росла елка, обернули белой простыней. На верхушку прицепили огромную звезду из фольги, и от этой звезды спустили вниз блестящие ниточки канители. Канителью занимался Паук, как тонкой работой, требующей ювелирной точности.
Елка была готова, но на этом церемония не закончилась. Следующий этап заключался в украшении всех помещений квартиры.
Днем Паук налепил на стекла — и оконные, и зеркальные, и даже витринные — снежинки из собственного производства паутины. Даже кафельные стены в ванной и в туалете были украшены белыми ажурными узорами. Теперь Лада ходила по комнатам и командовала, куда еще повесить канитель или где прицепить блестящую звездочку. Например, к люстре в кабинете, или к насесту Ворона в кухне (хотя Домовушка протестовал, усмотрев в этом нарушение правил противопожарной безопасности). Лада быстро устранила возражения, наложив на все украшения — и елочные, и, если так можно выразиться, квартирные — специальное противопожарное заклятие.
