Фулгрим. Совершенный Сын. Джуд Рейд

Но это не был конец. Это было новое начало, с новым и могущественным союзником, чья помощь могла бы переломить ход этой трижды проклятой войны.

— Во что мне это обойдётся? — спросил он.

Тихий голос прошептал ему на ухо, а затем дух исчез.

— Что он тебе сказал, повелитель? — Щёки Сибиллы были мокры от слёз, её лицо было обращено вверх, чтобы смотреть на него с низкой обожательностью. Культисты всё ещё были на коленях позади неё, некоторые лицом вниз на земле, другие тряслись от рвения.

— Разве ты не слышала его? — Его собственный голос эхом отозвался в его сознании, шёпотом. Он мог чувствовать их внутри своего черепа, наблюдающих. Уже старая сила возвращалась к его телу, плоть срасталась, кости заживали, кожа натягивалась на новообразованную мышцу в тугих и болезненных полосах.

— Нет, повелитель. Мы слышали тебя в единении, но слова, которые говорили боги, были только для твоих ушей.

— Встань, Сибилла. — Он положил руку ей под подбородок и поднял её на ноги, её кожа была мягкой по сравнению с обрубками костей, торчавшими из его кончиков пальцев. — Твоя честь велика. Без тебя — без всех вас — не будет победы. — Его живот скрутило, напряглось от внезапного голода. — Ты будешь поддерживать меня во время битвы, которая грядёт. Ты понимаешь?

Он смотрел, как обожание в её глазах сменилось пониманием, а затем страхом. Они были храбры, эти культисты, некоторые настолько сильны в своей вере, что предлагали себя добровольно, другие съёживались от страха, когда он благословлял их своим ножом.

Он оставил смерть Сибиллы на потом.

Убийство было быстрым.

Пир — вот на чём он потратил время.

19

Тридцать шесть прогеноидных желез. Само число было жизненно важной частью подношения — шесть раз шесть, священное среди чисел. Мовэ не собирал ни одной из них лично, но он не бездействовал, пока шёл сбор урожая. Эти часы были потрачены на подготовку ритуальной камеры в соответствии с древними обрядами, превращение того, что когда-то было заводом на службе Империума трупного повелителя, в более высокую и великую цель.

Форма камеры тоже была подходящей. Центр поднимался на добрых шестьдесят футов в высоту, высокая галерея шла вокруг стен близко к вершине, мерцающие люмен-блоки были заменены пылающими факелами, придававшими пространству более приятное настроение, под стать огню, горевшему в жаровне у его ног. Статуя Бога-Императора всё ещё наблюдала за происходящим, но Мовэ лично позаботился о её осквернении, вырезав каменные глаза из глазниц и украсив некогда гордое чело символом Слаанеш. Промышленный щебень был убран, пол выметен и украшен кровавой восьмиконечной звездой. Сервы в пропитанных кровью мантиях стояли на каждом углу с ножами в руках. А в центре комнаты были подношение и жертва.

Это злодеяние было его триумфом и только его.

— Мы начинаем, — произнёс он.

Культисты начали петь, слова богохульства, написанные нечестивыми руками на древнем и запретном языке. Мовэ ждал, пока звук не наполнит его уши, резонируя с каждым волокном его существа, затем шагнул в центр ритуала и поднял первую жертву из тридцати шести.

— Слаанеш! — Слово послало дрожь по его позвоночнику. — Повелитель всех удовольствий, амбиций и желаний, вожделений плоти и разума, я прихожу к тебе с подношением! Внемлешь ли ты мне? В моей руке я держу надежду святых воинов. Будущее святого ордена. — Он держал прогеноидную железу над головой, где она блестела болезненной переливающейся радугой, затем поднёс её к губам и откусил. Вкус был удивительно интенсивным, наполняя его рот богатым, диковатым привкусом, который одновременно заставлял его хотеть и вырвать, и откусить ещё. Низкий гул нарастал в воздухе.

— Я приношу это, первое из шести раз по шесть, тебе. Да угодно будет тебе смерть надежды, что они несут, чтобы ты даровал мне свою благосклонность.

Ещё одна прогеноидная железа. Ещё один укус. Ещё одно осквернение. Было ли это его воображением, или вкус был едва заметно разным в каждом извлечённом органе? Он заставил свой желудок принять ещё один кусок, затем поднял третью железу к небу.

— Вот твоё осквернение, повелитель. И взамен я умоляю тебя, даруй мне средства осквернить город, удерживаемый сынами Дорна, и освятить его во имя твоё.

Гул в воздухе усилился. Тщательно разложенные прогеноидные железы у его ног начали сочиться, источая густую красную кровь, которая стекала ручьями, отмечая восьмиконечную звезду на полу. Он поднял ногу и топнул, раздавив один орган в кровавую кашицу.

— Так погибает мечта святых! Надежда мучеников! Внемли моему зову, вы, кто повелевает амбициями и желанием. Я дам тебе такую резню, подобной которой ты ещё не видел.

Пламя жаровни вспыхнуло и померкло, и когда жар вернулся, он был уже не янтарным, а ослепительно яркой маджентой. Запах духов наполнил воздух, смешиваясь с острой сладостью жарящихся желез, когда пение приняло безумную ноту. Культистка ахнула от боли, и когда Мовэ посмотрел, он увидел кровь на всех поющих губах, словно слова были бритвенно-острыми, вырываясь, несмотря на агонию говорящих. Один серв вцепился в собственный рот отчаянными руками, отвернулся от жаровни и попытался бежать, но земля под её ногами размягчилась, растянулась, и длинная фиолетовая полоска ладанного дыма обвилась вокруг её левой лодыжки, удерживая её на месте, несмотря на её нематериальную природу. Она боролась, но всё больше полосок поднималось из земли, связывая её бьющиеся руки по бокам, обматывая её торс, её ноги, её голову, пока не осталось видимым только её лицо, растянутое в ужасе, продолжавшее петь богохульную молитву.

Жаровня треснула от жара, и струйка тёмного дыма поднялась среди маджентовых языков пламени. Давление в воздухе было невыносимым, пение сервов перешло в полноголосый крик, собственные губы Мовэ двигались без его воли, вкус крови был силён в его горле...

"Княжеский дар".

Голос донёсся отовсюду и ниоткуда, знакомый и чужой, нежный и свирепый. Он не поддавался описанию, скрёб по коже, как смертельная ласка, вытеснил зрение из глаз Мовэ и слух из его ушей, все рациональные мысли из его головы.

Сколько времени прошло, прежде чем он открыл глаза, Мовэ не мог сказать. Когда он это сделал, камера была темна, огни погашены, прогеноидные железы исчезли, словно их никогда и не было. Культисты лежали безмолвные, жаровни, выстроенные вдоль стен, угасли до углей. Только затяжной запах ладана висел в воздухе, далёкое, пьянящее напоминание о присутствии, что двигалось среди них, а затем удалилось.

Но не полностью.

В комнате было что-то. Мовэ почувствовал его присутствие до того, как оно двинулось, камень заскрежетал, когда осквернённая статуя Бога-Императора склонила голову вниз, чтобы разглядеть его своими ослеплёнными глазами. Двенадцать футов ростом и половина в плечах, она возвышалась над восьмиконечной звездой на земле и колдуном в её центре, злоба и сила излучали из каждой её части.

"Чего ты желаешь взамен за это подношение, колдун?"

Огромная голова в коринфском шлеме медленно склонилась вниз, чтобы разглядеть его. Воля демона давила на его собственную, испытывая её на слабость.

"Пусть проверяет. Не найдёт здесь слабости".

Огромная голова склонилась.

"Мой повелитель доволен твоим подношением". Слова прибыли полностью сформированными в череп Мовэ, без необходимости в посредничестве ушей.

— Тогда я удостоен чести быть полезным. — Мовэ указал своим посохом на огромные заводские двери. Он произнёс слово силы, и они распахнулись сами собой, внутрь хлынул жгучий свет двух солнц Горнила. — А для тебя, удостоенный чести слуга голодного бога, я предлагаю пиршество резни. Снеси стены Цитадели. Принеси мне голову Чемпиона Императора, что командует её защитой, и каждая душа внутри, что погибнет от твоей руки, будет твоей, чтобы её пожирать.

Большая каменная голова склонилась набок.

"Ты неправильно понимаешь мою природу, колдун. Какой прок в резне для тех, кто жаждет совершенства? Почему я должен желать видеть этот город разрушенным? Почему он не должен стоять, чтобы его люди могли стать порочными и коррумпированными и поддаться тысяче искушений, чтобы я мог ходить среди них и пировать на их желаниях?"

— Чёрные Храмовники удерживают город, — сказал Мовэ. Демон высасывал его волю, отнимая у него самообладание, так что казалось невозможным даже стоять перед ним. У него было едва достаточно силы, чтобы удержать посох в руке, но проявить малейшую слабость было бы смертельно. — Пока они правят, там не будет порока, которым ты мог бы наслаждаться.

"И поэтому я должен подчиниться твоей воле? Сделать себя инструментом твоих низменных желаний? Посвятить свои деяния твоему делу?" — Демон рассмеялся. — "Я не бес и не дух, чтобы искать ошейник раба".

— Тогда сразись со мной...

"Нет". Каменный рот расширился, треснув в усмешке, которая расколола лицо статуи от уха до уха. "Эта задача — достичь её тебе. В обмен на твоё подношение я открою тебе путь. Войди в город твоих врагов, чтобы ты мог преследовать свои амбиции. Чтобы ты мог доказать свою ценность. Тогда, возможно, мы поговорим снова".

________________________________________

Беренгар открыл глаза. Один момент он стоял на коленях в бдении в тишине того, что когда-то было частной часовней губернатора, в следующий его окружил гром болтерной стрельбы, вой цепных клинков, рёв воинов, крики обречённых. Небо над ним было того же пылающего багрового цвета, что и пропитанная кровью земля под его ногами, а вокруг него армии верных и проклятых сражались, запертые в бесконечном конфликте. Его правая рука двинулась, чтобы обнажить Чёрный Меч, но его перчатка сомкнулась на пустоте, и когда он посмотрел, чтобы найти его, его перчатки не было, его рука заканчивалась на середине предплечья. Конечно. Даже в этом видении Чёрный Меч был потерян, и его рука вместе с ним.

"Неужели ты устал, воин?"

Беренгар повернулся. В дыму стояла возвышающаяся фигура, змеетелое чудовище, словно сотканное из пепла мёртвых. Огромная голова смотрела на него сверху вниз глазами, которые сверкали, как аметисты. Лицо было красивым, идеально симметричным, черты в пропорции, словно вырезанные рукой мастера-скульптора.

"Я хотел бы поговорить с тобой". Идеальные губы изогнулись в кривой улыбке. "Великая честь".

— Убирайся! — Беренгар выдавил слова, его мышцы отказывались подчиняться его воле. — Это святое видение — тебе здесь не место, мерзость!

"Это?" — Фулгрим огляделся вокруг с театральным видом. "Святое видение? Это война. Похоронный звон твоим мечтам о победе. Моё будущее — золотое".

— Богохульник! Отступник!

"Молчать". Нет оскорбления, которое ты мог бы мне нанести, которое я не слышал бы тысячу раз раньше. Слова утратили способность ранить меня ещё до Ереси". — Аметистовые глаза метнулись к ужасному отсутствию там, где должна была быть правая рука Беренгара. — "Как и ты теперь".

Сцена вокруг него ожила, клинки заскрежетали, болтеры застучали, фламмеры взметнулись, как драконье дыхание, по полям резни. Каждый мускул в теле Беренгара жаждал броситься вперёд, сомкнуть руки вокруг горла под скалящимся лицом и выдавить жалкую пародию на жизнь внутри, но его тело сделало из него предателя, заставив его стоять и смотреть, как его братья сражаются и умирают вместо него.

"Я знаю". Голос примарха был полон сочувствия. "Я знал тот же голод. Желать поля боя каждым волокном своего существа, только чтобы быть лишённым этого. Чувствовать отчаянное желание внимания моего отца, только чтобы он отвернулся. Во всём я превосходил своих братьев, превосходил их достижения, был сильнее, блистательнее, более предан — и всё же мой отец отказывался признавать это. Прошло много лет, прежде чем я понял правду. Мой отец не был слеп к моему величию. Он завидовал ему. Несмотря на все свои пустые слова, мой отец не желал сына, который взял бы то, что он построил, и вознёс бы это на ещё бóльшую высоту. Он желал только подхалимов и подлиз, чтобы укрепить его труды, но никогда не превзойти их. Если бы я довольствовался посредственностью, как мои верные братья, он, возможно, любил бы меня так, как я желал — вместо этого мои достижения сделали меня угрозой в его глазах, и за эту дерзость он назвал мои амбиции смертным грехом".

Беренгар вырвал бы себе уши с головы, если бы мог. Слова лизали его, как медовые языки, такие сладкие и такие правдоподобные.

"Мы с тобой разделяем этот грех, Беренгар, чемпион моего отца, сын Дорна. Я вижу величие в тебе. Тебе не нужно довольствоваться посредственностью, быть вынужденным работать в бессмысленной службе неблагодарному тирану. Мы не должны быть врагами".

Ужасное давящее давление на конечности Беренгара ослабло, и ему удалось открыть рот достаточно широко, чтобы прошипеть одно слово, прежде чем оно снова сомкнулось.

— Нет.

"Такая верность". Улыбка Фулгрима стала шире. "Возможно, тебя удивит, если я скажу, что я одобряю это. Позволь мне сделать тебе предложение, кровь-от-моей-крови. Я ищу чемпиона, как и мой отец, и я устал от этой осады. Открой ворота Цитадели и склони голову передо мной, и я исполню обещание моего отца тысячекратно. Победный золотой венок я возложу на твою голову, и мантию императорского пурпура — на твои плечи. Место чести у моей стороны будет твоим, и никто не будет сидеть выше тебя, кроме меня. Галактика будет звучать твоим именем, и когда я верну себе Империум моего отца, ты будешь моей правой рукой, пока все миры не падут и не возродятся в моём сиянии".

Свет играл на великолепной пурпурно-золотой броне, пылающем мече, царственных чертах под короной струящихся волос.

"И в знак моей доброй воли я верну тебе то, что я у тебя взял". Одна золотая перчатка протянулась и сомкнулась вокруг обрубка отрубленного запястья Беренгара. Боль пронзила его руку, когда усечённые концы костей прорвались сквозь незажившую плоть, кожа расходилась и росла с ужасной энергией Хаоса. Беренгар попытался закричать, но его губы были плотно сжаты, и из него вырвался только приглушённый стон.

"Попроси — и это будет твоим. Я буду ждать твоего ответа в мире бодрствования". Фулгрим отступил назад, его голова и плечи поднялись, когда он принял свой демонический облик, его ноги заменились чудовищным хвостом змея, рога поднялись от совершенного чела, шипы пробили себе путь сквозь плоть его спины.

"Ибо я иду".

Собственная плоть Беренгара менялась, пульсируя с кошмарной целью под кожей, то, что он принял за свою отросшую руку, вытягивалось в бескостный щупальце, заканчивающееся набором бритвенно-острых шипов, кости его черепа трескались и опухали, когда его тело принимало новую конфигурацию. Его рот наполнился вкусом фиалок, густым, богатым и приторно-сладким — и хуже всего было ощущение правильности этого, удовлетворения от этого, содрогающегося удовольствия от этого...

Глаза Беренгара распахнулись. Он лежал, обнажённый, на медицинской плите в незнакомой камере, освещённой жаровнями, вой серво-черепа жужжал за пределами его поля зрения.

— Вы в лазарете, лорд Беренгар. — Автоинжектор прижался к его шее, и его зрение прояснилось настолько, чтобы увидеть закутанную фигуру апотекария Тиверия, стоящего над ним, его бледные глаза сузились, когда он смотрел на показания ауспекса в своей руке. — Будьте спокойны. Всё хорошо.