Тиберий

— Ошибкой?

— Ошибкой. Это было унизительно и для них, и для меня. Если бы я сразу принял предложение, все прошло бы быстрее и чище. А теперь они запомнили тот день.

Ливия молчала. Тиберий встал, подошел к окну.

— Да, я запретил тебе титул Матери Отечества, — произнес он, не оборачиваясь. — Да, я запретил именовать меня твоим сыном в официальных документах. Я сын Тиберия Клавдия Нерона и пасынок Гая Октавия. У меня нет матери в политике.

— Ты пожалеешь об этом.

— Я уже жалею. Обо всем.

Она поднялась. Постояла несколько мгновений молча, глядя на его широкую спину, седеющие волосы, руки, сжатые за спиной. Потом развернулась и вышла.

Зал был полон. С раннего утра здесь толпились сенаторы в белоснежных тогах с широкими пурпурными полосами, всадники в туниках с узкой каймой под чисто-белыми тогами, просители из провинций, клиенты, пришедшие засвидетельствовать почтение новому принцепсу. Они стояли вдоль стен, перешептывались, поправляли складки одежд, репетировали приветствия. Воздух был густым от запаха дорогих благовоний. В зале царило то особое напряжение, какое бывает только в присутствии абсолютной власти: страх, смешанный с подобострастием, готовность кланяться и улыбаться, не зная, чем обернется каждая секунда.

Тиберий вошел, сел на курульное кресло. Адмиссионар дал знак, и первый проситель выступил вперед. Это был Луций Квинтилий, богатый всадник из Кампании, владелец обширных виноградников. Он приблизился, остановился в нескольких шагах и вдруг рухнул на колени, простирая руки.

— О великий доминус! — воскликнул он. — Молю тебя, выслушай твоего покорного слугу!

Тиберий дернулся, словно его ударили. Его рука взметнулась, и его голос разрезал тишину зала:

— Встань, Луций! Немедленно встань!

Тот замер, не понимая, что он сделал не так.

— Доминус, — произнес Тиберий, и это слово прозвучало в его устах как ругательство, — это хозяин рабов. А я не твой хозяин и ты мне не раб. Я принцепс, первый среди равных. Для государства я правитель, для граждан — гражданин. Называй меня по имени или адресуй как трибуна, но больше никогда, слышишь? Никогда! Не называй меня господином.

Луций поднялся, его лицо было бледным, руки дрожали. Он попытался исправиться:

— Прости, божественный, я не хотел...

Тиберий устало поморщился и махнул рукой:

— Довольно. Говори свое дело.

Но настроение уже было испорчено. Луций, запинаясь, изложил просьбу о субсидии из-за стихийного бедствия. Тиберий выслушал, кивнул секретарю, чтобы записал, и отпустил просителя.

Следующим был старик из обедневших патрициев. Он вышел вперед, дрожа от волнения, преклонил колено и начал сбивчиво объяснять, что спор по завещанию его бездетного брата тянется уже третий год, что судьи подкуплены, что он умоляет принцепса о справедливости...

Лицо Тиберия потемнело от стыда и отвращения. Он смотрел на старика, на его дрожащие плечи, на его склоненную седую голову и чувствовал, как внутри поднимается тошнота — не к этому конкретному человеку, а к тому, во что он себя превратил.

— Поднимите его, — сказал он глухо. — Немедленно поднимите. И дайте ему вина.

Старика подняли, отвели в сторону. Тиберий обвел взглядом собравшихся: десятки лиц, обращенных к нему с выражением страха, подобострастия, расчета. Они смотрели на него и вычисляли каждый его жест, каждую тень на лице. Если он улыбнется, они запишут это как милость, если нахмурится — побегут переписывать завещания. Они не видели в нем человека, равного себе, но более достойного, они видели в нем раздатчика милостей и наказаний. И они готовы ползать перед ним на коленях, целовать его сандалии, называть его господином, лишь бы получить свою долю.

Он вспомнил Паннонию. Легионеры не называли его господином, они называли его то пьяницей, то стариком. Там, в лагере, все было настоящим, здесь — нет.

— Достаточно, — сказал он. — Салютация окончена.

Развернулся и вышел из зала.

Солнце заливало курию беспощадным, режущим светом. Лучи, проникавшие сквозь высокие окна, отражались от мраморных плит пола, от белоснежных тог, от лысин и седин, превращая зал в сияющую, но душную клетку. Сотни сенаторов заполнили ряды, потомки Корнелиев, Фабиев, Эмилиев, чьи предки воевали с Ганнибалом, сокрушали царей, закладывали основы империи. Теперь они сидели, сложив руки на коленях, и ждали.

Тиберий сидел на курульном кресле, намеренно сдвинутом в сторону, чтобы не занимать центральное место. Он хотел казаться рядовым сенатором, первым среди равных, как завещал Август. Его лицо, обветренное и суровое, было неподвижно. Он смотрел на собравшихся и молчал.

На повестке дня стоял вопрос: спор между двумя общинами в Галлии о правах на воду. Дело было ясным, прецеденты — очевидными. Любой грамотный юрист мог решить его за час. Тиберий хотел, чтобы сенат сделал это сам. Он хотел дать им шанс вспомнить, кем они были, шанс показать, что республика еще дышит.

Он поднялся.

— Отцы-сенаторы, — произнес он, и его голос, низкий и глухой, разнесся под сводами. — Это дело касается прав и законов. Оно не требует вмешательства принцепса. Я предлагаю вам обсудить его и принять решение. Самостоятельно.

Он сел. В зале повисла тишина, сенаторы переглядывались. Что он имеет в виду? Почему он не хочет решать? Это проверка? Если я выскажусь, не сочтет ли он это изменой? Если промолчу, не сочтет ли пренебрежением? Тишина затягивалась, становясь все более неловкой, все более напряженной.

Наконец поднялся Луций Кальпурний Пизон Понтифик, худощавый старик с аккуратной седой бородкой, редкость для римлянина. Он откашлялся и заговорил:

— Отцы-сенаторы! Мы глубоко тронуты твоим великодушием, Тиберий Цезарь, и твоим стремлением сохранить за этим священным собранием его древние права. Но именно забота о благе империи заставляет нас просить тебя о большем. Галлия — сложная провинция, а права на воду — это не просто юридический спор, это вопрос спокойствия на наших границах. Наш скромный опыт не может сравниться с твоим, Цезарь. Ты годами командовал легионами на Ренусе, ты лично знаешь эти земли, их нравы и скрытые угрозы. Предоставить это решение нам означало бы подвергнуть дело риску ошибки из-за нашего незнания деталей, которые ведомы лишь тебе. Истинное величие принцепса не в том, чтобы уходить от дел, а в том, чтобы направлять нас своим авторитетом. Мы умоляем тебя: не лишай Галлию своего правосудия, а сенат — твоего руководства. Выскажи свое мнение первым, Цезарь, и мы с глубочайшим уважением утвердим его как единственно верное.

Зал взорвался одобрительным гулом. Сенаторы вскакивали с мест, перебивая друг друга, чтобы поддержать оратора. Они умоляли не лишать их его мудрости. Они голосовали, нет, не голосовали, они кричали, что передают решение обратно принцепсу.

Тиберий смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается тошнота от того, что он видел перед собой. Потомки великих родов, наследники Сципиона и Катона, они даже не попытались, даже не сделали вид, что способны думать самостоятельно.

— O люди, созданные для рабства! — пробормотал он себе под нос.

А вслух сказал, и в его голосе не было ни гнева, ни величия, только лишь бесконечная, выжигающая душу усталость:

— Если бы сенат во времена Сципиона Африканского ждал, пока один человек укажет ему, как делить воду, мы бы до сих пор платили дань Карфагену. Вы просите моего авторитета? Вы получите его. Решение по делу общин будет вынесено моей канцелярией. Переходим к следующему вопросу.

На массивном столе из ливанского кедра громоздились стопки свитков с печатями эрария, восковые таблички, счета на пергаменте, бронзовые чернильницы. В комнате пахло сухим папирусом и чернилами.

Тиберий сидел, низко склонившись над табличками. Он работал молча, методично, строчка за строчкой. Перед ним лежал реестр государственных расходов, он читал его так, как когда-то читал донесения разведки — выискивая слабые места противника. Рядом переминался с ноги на ногу Секст Аппулей, он молчал. Он знал: когда принцепс работает, его лучше не отвлекать. Тиберий водил стилосом по строкам, с каждым движением в казну возвращались миллионы сестерциев.

— Выплаты актерам пантомимы прекратить, — произнес он, не поднимая головы. — Субсидии на закупку диких зверей для травли урезать вдвое. Если плебсу нужны нумидийские львы, пусть скидываются сами. Легионам зерно нужнее, чем Риму зрелища.

Консул осмелился кашлянуть.

— Цезарь, — осторожно начал он, — народ негодует. В театре вчера выкрикивали оскорбления, тебя называли скупым стариком. Август давал им зрелища каждый сезон. Твоя популярность...

Тиберий поднял голову, его глаза уперлись в консула, тот осекся на полуслове.

— Популярность, — повторил Тиберий. — Ты знаешь, сколько стоит популярность? Стоит столько же, сколько зерно для трех легионов. Столько же, сколько акведук в Нарбонской Галлии. Столько же, сколько жалованье ветеранам, которые на Ренусе сдерживают натиск Арминия, пока Рим рукоплещет актерам.

Он отложил стилос и распрямил затекшую спину.

— Мой отчим приучил их к сладкой отраве. Он покупал их любовь за зерно и зрелища. Но он оставил мне пустую казну. Если я продолжу его политику, через десять лет империя рухнет под грузом долгов, а провинции поднимут восстание, потому что мы сдерем с них последнюю шкуру, чтобы оплатить римские цирки. А хороший пастух не сдирает шкуру с овец, он их стрижет.

Тиберий взял следующую табличку — отчет о закупках зерна в Египте. Завтра плебс снова будет проклинать его имя на Форуме. Завтра сенаторы будут шептаться за его спиной. Завтра какой-нибудь остряк в термах назовет его скрягой и тираном. Но благодаря его скупости в закромах Рима будет хлеб. Этот выбор был единственно правильным. Потому что он не актер, а пастух, и он будет стричь овец, а не сдирать с них шкуру. Даже если овцы никогда не скажут ему спасибо.

55-60 лет

В Паннонии взбунтовались три легиона, вождем восстания стал рядовой легионер по имени Перценний, на гражданке он работал театральным зазывалой. Восставшие требовали поднять зарплату и сократить срок службы. Тиберий направил усмирить легионеров Друза, своего сына, это было ошибкой. Друз построил войска, взошел на трибунал и зачитал письмо принцепса, его освистали, он не знал, что делать дальше. Одни боги знают, чем это могло кончиться, но случилось лунное затмение, легионеры восприняли его как знамение, Друз воспользовался этим и со второго раза справился с задачей, казнил зачинщиков и подавил мятеж.

В Германии четыре легиона отказались присягать Тиберию и провозгласили принцепсом Германика. Германик отказался поддержать восстание, легионеры все равно отказались присягать Тиберию. Германик выплатил задолженность по зарплате из личных средств, это не помогло. Тогда Германик заявил, что покидает армию и удаляется под защиту лояльного германского племени треворов. Это помогло, бунт прекратился, зачинщиков казнили сами солдаты. Важную роль в подавлении бунта сыграл маленький Гай, двухлетний младший сын Германика. Ему сшили крошечную солдатскую тунику и крошечные калиги, изготовили маленькую лорику. Когда малыш неуклюже топал в боевом облачении по грязи между палатками, легионеры таяли от умиления. Они стали считать его талисманом армии, "сыном полка", говорили, что он приносит удачу. Мальчика прозвали Калигула — сапожок. Когда легионеры узнали, что Калигула их покидает, это усилило позиции тех, кто хотел прекратить мятеж.

Германик снова вторгся в Германию. Четыре легиона он вел сам, еще четыре доверил Авлу Северу. У германцев в это время началась гражданская война, тесть Арминия Сегест возглавил партию, выступавшую за почетный мир с Римом, подобный тому, какой заключил Маробод восемь лет назад. Предполагалось, что рексом Германии станет Сегест. Необходимым условием было выдать Арминия римлянам, Сегест был готов на это пойти. Он выкрал собственную дочь, взял ее в заложницы и заперся в своей деревянной крепости, которую Арминий немедленно осадил. Сегест послал гонца Германику, Германик пришел и снял осаду. Сегест передал Германику свою дочь как заложницу, ее отвезли в Равенну, она там жила по соседству с Бревком далматом.

Впервые за шесть лет легионы вошли в Тевтобургский лес, в предыдущих рейдах его обходили стороной, разоряли более обжитые места, а теперь дошла очередь и до поселений за этим лесом. Зрелище, открывшееся в лесу, деморализовало солдат — десятки тысяч скелетов, по многим видно, что их взяли в плен и казнили, принесли в жертву германским богам. Римляне знали, что разгром был страшным, но одно дело знать, а другое — видеть собственными глазами.

Незадолго до этого в бою с бруктерами Германик вернул одного орла из трех, потерянных в Тевтобургском лесу.

Арминий тем временем перебросил свою армию на север, против Авла Севера, который как раз планировал пересечь большое болото. Арминий увидел шанс устроить второй Тевтобург. Он приказал прокопать канал от соседнего озера, в нужный момент воду озера спустили в болото, тропы развезло, легионы утратили мобильность, германцы начали их атаковать. Римляне понесли огромные потери, погиб каждый пятый, обоз пришлось бросить. Основные силы сумели собраться в одном месте и построить укрепленный лагерь, но в целом положение складывалось хуже, чем в Тевтобургском лесу, дело шло к повторению катастрофы. С каждым разом Арминий бил римлян все лучше, он учился. Все испортил Ингвиомер, дядя Арминия. Он не согласился с планом Арминия устроить длительную осаду лагеря, потребовал немедленно штурмовать, большинство вождей его поддержали. Это стало фатальной ошибкой, римляне устроили встречную вылазку, произошло правильное сражение строй на строй, в котором германцев разгромили наголову. Был шанс захватить Арминия в плен, но не получилось, он вырвался из окружения.

Следующим летом армии Германика и Арминия сошлись на равнине Идиставизо для решительного сражения, по пятьдесят тысяч воинов с каждой стороны. Арминий планировал начать его как честный бой строй на строй, затем притворно отступить, заманить римлян в лес и атаковать во фланг. Германик планировал глубокий обход кавалерией с ударом в тыл в разгар боя. Сработал план Германика, римляне победили. Германцев перебили от трети до половины, раненый Арминий бежал. Римские потери были незначительны.

Уже через несколько дней Арминий восстановил дисциплину, собрал разбегающихся германцев снова в единую армию. Перегородил валом узкий проход между рекой Везер и болотами, и занял оборону. Возможно, он вдохновлялся примером трехсот спартанцев. Германик сделал ставку на баллисты, приказал всем стрелять в одно место и затем направил туда острие атаки, которую лично возглавил. Германцы попытались нанести фланговый контрудар, но римляне его отбили и одержали сокрушительную победу. По итогам двух сражений у Арминия осталось около трети тех войск, что были у него весной.

Римляне вернули второго потерянного орла, он хранился в священной роще марсов, зарытый в землю. Эту тайну раскрыл младший вождь марсов по имени Малловенд, перешедший на сторону Рима. Отряд легата Луция Стериния совершил стремительный рейд и вернул реликвию.