Видите ли, именно этого и хотели строители полого спутника: кислоты. Они добывали кислоту из загубленного воздуха, возможно, с помощью кораблей, похожих на наших специализированных ползунов.
Если подумать, это эффективная схема. Все, что вам нужно, — это большая быстро вращающаяся планета со спутником, и тогда у вас будет источник для строительства полых кораблей, способ их запуска и даже шахта по добыче серной кислоты. Лишенная вращения Венера была разрушена. Но им было все равно. Они получили то, что хотели.
Нам повезло, что они не выбрали Землю. Возможно, наша Луна была слишком большой и находилась слишком далеко, а может, Солнце было слишком далеко от нас...
Но они не довели дело до конца, — подумала Кэрол. — Что за великая катастрофа, случившаяся восемьсот миллионов лет назад, остановила их? Может быть, некоторые из огромных ударных кратеров на Венере — это раны, оставленные обломками той исчезнувшей луны, которые бесконтрольно падали с неба, или даже следы какой-то разрушительной войны?
— На Венере, — продолжила Немото, — дела обстояли все хуже. Когда вся вода испарилась, тектоника плит остановилась. Движущиеся континенты застыли, как двигатель, в который не залили масло. Внутреннее тепло планеты накапливалось, пока не высвободилось с катастрофической силой. Начался массовый вулканизм. Возникли огромные лавовые потоки, появились гигантские новые вулканы. Большая часть поверхности растрескалась, смялась и расплавилась. А углекислый газ, содержавшийся в горных породах, начал выбрасываться в атмосферу, еще больше ее уплотняя...
Прямо перед ней что-то двигалось.
Это было то самое существо, похожее на жука, за которым она наблюдала с обрыва. Оно ползло по кабелю, царапая его какими-то сложными инструментами, которые она не могла разглядеть, и оставляя на нем глубокие борозды.
Это была серо-черная конструкция размером с небольшой автомобиль. Она была высотой с ее рост, с гладкой поверхностью, отражавшей блики сложного венерианского неба. В основе конструкции лежал двенадцатигранник.
— Привет, — сказала она. — Тебя не было здесь восемьсот миллионов лет.
— Технология гайджинов, — прошептала Немото, увидев изображение. — Он здесь копается в остатках. Кэрол, этот древний кабель — сверхпроводник, работающий при венерианских температурах. Замечательно. Даже у гайджинов нет ничего подобного. И что, — прошипела она, — они собираются с этим делать? Какую из наших планет или лун завернут, как рождественскую посылку?
В шлеме Кэрол тихо зазвенел сигнал тревоги. Вскоре ей придется повернуть назад, если она хочет безопасно завершить свой долгий подъем к посадочному аппарату.
Отсюда она могла видеть нижние равнины, истинное дно Венеры, огромный базальтовый океан, покрывающий планету, все еще находящуюся в километрах ниже ее положения. Ей хотелось пойти дальше, спуститься вниз и исследовать окрестности. Но она знала, что не должна этого делать. Поняла, что ее миссия окончена. Здесь, в этот момент, она зашла так далеко, как только могла, и должна повернуть назад.
Она была удивлена своим разочарованием. После этого Земля показалась ей очень тесной, несмотря на богатство, которое она рассчитывала получить благодаря своей известности. Она взглянула на клубящиеся, пульсирующие облака на высоте пятидесяти километров. Но как бы далеко я ни уехала, — подумала она, — всегда буду помнить это: Венеру, на которую ступила первой.
Это и чудовищное преступление, свидетелем которого я здесь стала.
— Если это произошло однажды, значит, такое случалось снова и снова, — прошептала Немото. — Волны колонистов прибывают в звездную систему, подобную нашей. Они берут все, что хотят, безжалостно выкачивают ресурсы, уничтожают все, что осталось. А потом движутся дальше... или их каким-то образом останавливают. А потом, когда планеты начинают восстанавливаться, приходят другие, и процесс начинается заново. Снова и снова.
Я предсказываю, что мы найдем это повсюду. Мы не можем утверждать, что в Солнечной системе есть что-то по-настоящему первозданное. Мы пока не знаем, как искать, а следы со временем будут погребены глубоко под землей. Но здесь они очевидны — это следы их расточительной беспечности...
Кэрол осторожно обошла слепо жужжащую машину-жука гайджинов и, терпеливо вглядываясь в красноватую муть, стала искать обломки сверхпроводника.
Глава 13
Дороги империи
Разные солнца, множество миров: Мейленфант плыл среди звезд, между вспышками синего света телепортации.
Было странно осознавать, что из-за длинных переходов между седловыми точками — в некоторых случаях они простирались на сотни световых лет, и время в пути измерялось столетиями, — в любой момент в них могли находиться целые популяции, сохраненные в виде данных, передаваемых через седловую точку: целые популяции, существующие в виде застывших паттернов данных, перемещающихся между звездами без мыслей и чувств, без надежды и страха.
И он постепенно узнавал кое-что о природе самой системы седловых точек.
Межзвездная транспортная система с телепортацией имела экономический смысл — разумеется, иначе ее не построили бы. Сигналы в седловой точке имели минимальную мощность. Они казались точно направленными, как при лазерном излучении, и работали чуть выше уровня фонового шума, на частотах, предназначенных для минимального шума квантования фотонов. И врата, конечно же, были размещены в точках гравитационной фокусировки, чтобы использовать имеющийся там миллиардный выигрыш. Проведя предварительные расчеты, он подсчитал, что при такой экономии стоимость передачи информации будет по меньшей мере в миллиард раз меньше стоимости эквивалентной физической передачи с помощью кораблей, курсирующих между звездами.
Это была межзвездная транспортная система, разработанная для существ, подобных гайджинам, которым нравились холод и темнота на окраинах звездных систем, работающая при низких температурах и низкой энергии и практически без помех. Неудивительно, что у нас были такие проблемы с их обнаружением, — подумал он.
Но физика системы накладывала ряд ограничений.
Каждый приемник должен был быть связан с передатчиком квантовым образом. Что, должно быть, сделали создатели, так это отправили приемные устройства к звездам с помощью каких-то традиционных средств, на досветовых кораблях, таких как корабли-цветки. Но это была система с ограниченным сроком службы. Запас запутанных состояний в каждом шлюзе-вратах истощался после каждой телепортации, поэтому каждое звено можно было использовать лишь ограниченное количество раз.
Возможно, создатели шлюзов все еще существуют и по-прежнему руководствуются теми же мотивами, которые побудили их построить эти шлюзы, и поэтому поддерживают их в рабочем состоянии. Если это не так, то система, должно быть, разрушается, поскольку наиболее часто используемые звенья перестают функционировать. Возможно, самые старые секции уже вышли из строя.
Возможно, что хабы, самые древние части системы, будут недоступны ни людям, ни гайджинам, а создатели шлюзов останутся изолированными и навсегда останутся непостижимыми.
Он задумался, важно ли это. По его мнению, все зависело от того, насколько умными были создатели шлюзов, насколько хорошо они понимали, что, черт возьми, происходит в этой жестокой Вселенной. У него складывалось впечатление, что гайджины знают не больше, чем человечество: они тоже пробираются через эту Галактику, усеянную руинами и шрамами от битв, пытаясь понять, почему все это происходит.
Большую часть времени Мейленфант проводил в жилых модулях, которые предоставляли ему гайджины, и был фактически их пленником. Со временем — спустя годы — он понял, что становится зависимым от этих условий, что они сводят его с ума и что он слишком привык к этим мелким ритуалам, которые помогали ему пережить день.
Он стал одержим своим скафандром, своим автономным устройством, своей единственной ценностью. Он часами чинил, обслуживал и чистил его. По возможности он старался не вынимать из кармана скафандра анимированную фотографию Эммы, которая лежала там уже много лет. Он знал каждую ее деталь, каждое движение и звук; ему была невыносима мысль о том, что она износится и станет белой и пустой; это было бы все равно что потерять самого себя.
Через какое-то время ему стало казаться, что он заболевает и слабеет. Если щипал себя за щеку или даже царапался, то не чувствовал боли, как раньше.
Это его не беспокоило, ведь он был надежно защищен тесными стенками своих жилых модулей.
Он узнал, что у гайджинов таких проблем не возникает.
У них другая основа мышления. Его сознание было основано на квантово-механических процессах, происходящих в мозге, поэтому весь его мозг — и тело, система жизнеобеспечения мозга, — должен был транспортироваться и, следовательно, в некоторой степени повреждался при каждом переходе через седловую точку.
"Разум" Кассиопеи больше походил на компьютерную программу. Он состоял исключительно из классической информации, которую можно было копировать и хранить по своему усмотрению, информации, которую не нужно было разрушать для передачи через седловые точки. Когда Кассиопея "проходила" через шлюз, ее программа просто приостанавливалась. Таким образом, она расходовала меньше запутанных состояний, которыми располагала седловая точка.
Он был не настолько силен в философии, чтобы сказать, лишало ли это ее сознания и души.
Были и другие отличия.
Время от времени он наблюдал, как гайджины тысячами роятся, словно саранча, по всему корпусу корабля-цветка. Они сливались в грохочущие, блестящие пласты, словно растворяясь друг в друге, один за другим сливались воедино, словно капли из раствора, а затем разделялись.
Целью этих огромных "растворенных парламентов", по-видимому, была передача информации и, возможно, принятие решений. Если так, то это была эффективная система. Гайджинам не нужно было общаться друг с другом, как это делали люди, безуспешно пытаясь расшифровать мысли друг друга. Им, конечно, не нужно было ни спорить, ни убеждать кого-то в чем-то: общие данные и интерпретации объединенного государства были либо достоверными и ценными, либо нет.
Но как можно было утверждать, что этот гайджин, вышедший из кластера, был тем же самым индивидом, который вошел в это объединение? Имеет ли смысл вообще задавать такой вопрос?
Для гайджинов разум и даже идентичность были изменчивыми, податливыми понятиями. Для них идентичность была чем-то, что можно копировать, разделять, объединять; казалось, им было все равно, что "я" утрачивается, пока сохраняется преемственность, так чтобы каждый из гайджинов в его нынешнем проявлении мог проследить свою память по сложному пути до того отдаленного места, где зародился первый из них.
И точно так же, — полагал он, — они могли предвидеть безграничное будущее, в котором у них будет разум, но не идентичность. Холодное механическое бессмертие.
Его все меньше интересовала череда миров, которые показывали ему гайджины. Хотя, как оказалось, жизнь была повсюду. Жизнь, война и смерть. Он пытался понять, что хотят от него гайджины, чего они от него ждут.
Глава 14
Сны о предках-рыбах
Мадлен Мичер прилетела в Куру из Флориды.
Дверь самолета открылась, и ее обдало горячим влажным воздухом. Это была Восточная Гвиана, часть северо-восточного побережья Южной Америки. До самого горизонта Мадлен видела только зелень: экваториальные дождевые леса, густые заросли деревьев, тучи насекомых, мерцающих над мангровыми болотами.
Она уже чувствовала себя подавленной этим скоплением живых существ, плотным, влажным воздухом. На самом деле ее охватил приступ паники при мысли о том, что эта огромная, тяжелая биосфера неуправляема, и за пультом управления никого не было. Мадлен догадалась, что слишком долго провела в космическом корабле.
Какой-то грузовик — боже мой, похоже, он работал на бензине — подтащил к самолету трап. Мадлен поняла, что спускаться придется самой. Шел 2131 год, и, преодолев седловые точки, Мадлен удалилась на двадцать семь световых лет от Солнца. И вот, спустя семьдесят лет после своего времени, она спускается по ступенькам самолета, как будто сейчас 1931 год.
Не самое удачное начало для моей новой карьеры, — мрачно подумала Мадлен.
У подножия трапа ее ждал мужчина. На вид ему было около тридцати, и он был на голову ниже Мадлен, у него были жесткие черные волосы и круглое лицо со смуглой и грубоватой кожей. На нем было что-то вроде тоги, белой и легкой.
Ей захотелось прикоснуться к этому лицу, ощутить его текстуру.
— Мадлен Мичер?
— Да.
Он протянул ей руку. — Бен Роуч. Я работаю над проектом "Тритон". Добро пожаловать в космопорт Южной Америки. — У него был сложный, многонациональный акцент с австралийскими корнями.
Она пожала ему руку. Ладонь у него была шире, чем у нее, бледно-розовая, теплая и сухая.
Они направились к обшарпанному зданию терминала. Вокруг была растительность: чахлая пожелтевшая трава, поникшие пальмы. Это резко контрастировало с пышным ковром джунглей, который она видела с воздуха.
— Что случилось с джунглями?
Он ухмыльнулся. — Слишком много ракетных выхлопов. — Он опустил взгляд, а затем снова взял ее за руку. — Ой. Вы поранились.
На указательном пальце был глубокий порез — видимо, она поранилась на том скрипучем старом трапе. Мадлен рассматривала поврежденный палец, поворачивая его то так, то этак, словно это был кусок мяса. — Сама виновата: в самолете было так жарко, что я не надела биокомпьютерные перчатки. — Перчатки, как и весь костюм Мадлен, были сделаны из полуразумной сенсорной сетки, которая предупреждала ее о возможных травмах.
— Это из-за Разрыва? — с любопытством спросил Бен.
— Да. От слишком частой телепортации добра не жди. — В конце концов, играя с пальцем, она снова разбередила подсыхающий порез.
Бен с любопытством наблюдал, как сочится свежая кровь.
Работодатель Мадлен устроил офис в техническом центре космопорта. Здесь располагались обветшалый центр управления полетами, пресс-служба, гостиничный комплекс и пыльный, закрытый музей космонавтики: макеты забытых спутников из фольги.
Сам офис был прохладным, светлым, воздушным. Слишком опрятным. На полу лежали циновки из рисовой соломы, на стенах висели картины в виде завитков и цветы. Все это было в традиционном японском стиле, хотя Мадлен видела, что "картины" были на каком-то умном экране, и их можно было настраивать.
Из офиса открывался вид на полномасштабный макет ракеты "Ариан-5", который стоял у входа в технический центр. Установленная на мобильном стартовом столе, "Ариан" была немного похожа на старые американские шаттлы, с массивным центральным жидкостным блоком, называемым главной криогенной ступенью (ГКС), в окружении двух более коротких пристегнутых твердотопливных ускорителей. Однако сам стартовый стол был гораздо более изящным, чем стартовые площадки шаттлов эпохи "Аполлонов". Это была тонкая изогнутая башня из бетона и стали, похожая на современную скульптуру, рядом с которой ракета-носитель казалась совсем крошечной. Мадлен предположила, что этому макету было не меньше 150 лет: краска на нем облупилась, а старые опознавательные знаки Европейского космического агентства едва виднелись. По бокам макета расползались плесень и ползучие растения — медленное, необратимое наступление растительного мира. Ракета-носитель утопала в зелени и казалась такой же древней и бессмысленной, как руины храма майя.
