Прозрение богов

Аютия отправилась в Вераль под легендой лектора из столичного университета, приехавшего читать курс истории технологий. Её лекции собирали полные залы: молодые, голодные до знаний лица, осторожные, но полные искры вопросы. Именно здесь она впервые услышала имя доктора Элиана Тора. Молодой, харизматичный кибернетик, его выступления о "праве на понимание" и "кризисе доверии к оракулам из стратосферы" собирали аншлаги. Он не призывал к бунту. Он призывал к независимой мысли. И для режима Вэру это было страшнее.

В своей скромной квартире в университетском общежитии Аютия анализировала записи выступлений Тора. Его риторика была безупречна, он мастерски обходил цензурные запреты, никогда не критикуя Сверхправителя напрямую, но ставя под сомнение саму философию его правления — пассивное потребление чудес со звезд.

Дверь в её номер открылась беззвучно. На пороге стоял Посланник, Айэт Найрами. Его гибкая фигура в изящном, но практичном костюме казалась инородной в этом утилитарном интерьере. В руке он держал тонкий кристаллический считыватель.

— Наблюдатель, — его голос был мягок, но в глазах читалась сталь. — Сверхправитель встревожен. Популярность доктора Тора растет в геометрической прогрессии. Его идеи начинают проникать в средние технические звенья управляющего аппарата. Это — вирус для нашей системы.

— Он не мятежник, Айэт, — устало отозвалась Аютия, не отрывая взгляда от голограммы с доводами Тора. — Он — мыслитель. Мы уничтожаем бунты, но должны ли мы уничтожать мысли?..

— Мысли, ведущие к дестабилизации, неотличимы от действий, — парировал Айэт. — Тор подрывает главную основу нашего правления — монополию на знание. Вэру поручил мне "убедить" его прекратить провокационную деятельность. Добровольно.

Аютия скептически подняла бровь.

— И ты думаешь, он согласится?

Айэт усмехнулся, но в его улыбке не было ничего веселого.

— У меня есть много способов убеждения. Но сначала — протокол требует формальной беседы. Ты будешь наблюдать. Как всегда.

Встреча была назначена на нейтральной территории — в зале заседаний городской администрации. Доктор Тор пришел один. Он был спокоен и собран.

— Посланник, Наблюдатель, — вежливо поклонился он. — Для чего я удостоен чести видеть вас обоих?

— Ваша деятельность, доктор, вызывает... вопросы, — начал Айэт, грациозно обходя стол по кругу. — Вы сеете сомнения в том, что является краеугольным камнем стабильности Сарьера — в мудрости и силе Сверхправителя.

— Я сею не сомнения, а вопросы, — мягко поправил его Тор. — Вера, лишенная понимания, превращается в догму. А догма ведет к тупику. Разве Сверхправитель не желает видеть Сарьер развивающимся?

— Он желает видеть его стабильным и управляемым, — голос Айэта потерял часть своего шелка. — Ваши призывы к "технологическому суверенитету" — это скрытый призыв к неповиновению.

— Это призыв к пониманию! — в голосе Тора впервые прозвучала страсть. — Мы как дети, которым даруют игрушки, не объясняя, как они работают. Мы разучились мыслить, творить! Вы, файа, подарили нам рай, но лишили нас права на ошибку, на поиск, на собственное открытие! Это же духовная кастрация!

Внезапно Айэт остановился прямо напротив Тора. Его движение было стремительным и точным.

— Рай?.. — тихо произнес он. — Вы называете раем ту хрупкую конструкцию, которую мы ежедневно поддерживаем, выжигая такие очаги чумы, как "Когти Свободы"? Без нас, доктор, ваш мир скатится в хаос и самоуничтожение за считанные годы. Вы уже проходили этот путь. Ваши предки едва не сожгли себя в огне трех мировых войн. Мы — единственное, что стоит между вами и вашей же природной склонностью к хаосу.

— А что, если мы... повзрослели? — взглянул ему в глаза Тор. — Что, если пришло время снять блокировки и дать нам попробовать идти самим? Пусть мы споткнемся. Но это будет наш путь.

Айэт замер. Аютия, наблюдавшая из глубины комнаты, почувствовала, как меняется атмосфера. Исчезла игра, исчезли дипломатические уловки.

— Ваш путь ведет к могиле, доктор Тор, — голос Посланника стал ледяным и абсолютно плоским. — И Сверхправитель не позволит вам увлечь на него миллионы людей. Это не жестокость. Это — ответственность.

Он сделал едва заметный жест рукой. Аютия знала этот жест. Это был сигнал.

— Вы свободны, доктор, — сказал Айэт, снова надевая маску учтивости. — Надеюсь, вы обдумаете наши слова. И сделаете... правильные выводы.

Когда Тор молча вышел, Аютия подошла к Айэту.

— Что будешь делать?

Тот смотрел в пустоту, его лицо было безмятежным.

— Он не оставит своего пути. Его аура непоколебима. Он станет мучеником, если его устранить физически. Его идеи взрастут на его крови. Следовательно, нужен... иной подход.

— Какой? — спросила Аютия, испытывая неприятный холодок вдоль позвоночника.

— Мы не убьем проповедника. Мы дискредитируем проповедь, — Айэт повернулся к ней, и в его глазах плавала голографическая схема. — Мои квантовые вычислители уже моделируют цепь событий. Через три дня его главный спонсор будет уличен в финансовых махинациях. Его ближайший соратник окажется агентом повстанцев, внедренным годы назад. В его личных данных обнаружатся "нестыковки", намекающие на связь с южными мятежниками. Никаких последствий лично для него. Никаких допросов. Но его безупречная репутация будет разрушена за неделю. Из пророка новой эры он превратится в невольное орудие чужой грязной игры. Его слова потеряют вес. Идея умрет, не оставив после себя героя.

Аютия молчала. Это было хуже любого карательного рейда. Это была хирургическая операция по удалению самой возможности инакомыслия. Чисто, эффективно... и абсолютно бесчеловечно.

— Ты не согласна? — безразлично поинтересовался Айэт.

— Я наблюдаю, — сухо ответила Аютия. — Как всегда.

Она вышла из зала, оставив Посланника наедине с его голограммами. Город Вераль спал за окнами, освещенный ровным светом уличных фонарей. Мирным, предсказуемым, контролируемым. Но ей впервые показалось, что она видит не стабильность, а гигантское, ухоженное кладбище, где под аккуратно подстриженным газоном похоронено всё живое: мечты, сомнения, право на ошибку и отчаянная, прекрасная жажда собственного пути.

И она поняла, что наблюдает не за развитием цивилизации, а за бесконечно длящимся актом её консервации. И в этом идеальном, замороженном мире её роль Наблюдателя внезапно показалась ей самой страшной из всех.

Тишина в её каюте на Твердыне была оглушительной. Отчет о "деле Тора" лежал перед ней — сухие строки о финансовых нарушениях, разоблаченном агенте и внезапном отказе самого доктора от дальнейших "спорных лекций". Всё чисто. Всё эффективно. Аютия представила его лицо — не сломленное, но опустошенное, лишенное не столько репутации, сколько веры в саму возможность диалога с файа.

Приказ о новой миссии уже горел на её запястье. На этот раз — не мятежники и не еретики-интеллектуалы. Данные указывали на аномалию в одном из самых отдаленных регионов, в глубокой провинции, где жизнь текла по раз и навсегда заведенному ритму под неусыпным оком местных "Щитоносцев". Речь шла о возможном обнаружении артефакта Первой Культуры — той, что была стерта с лица планеты во время Йалис-Йэ.

Для Вэру это была не историческая сенсация, а угроза. Неизвестная технология, непонятный принцип, способный нарушить хрупкий баланс его управления.

Аютия спустилась на планету в одиночку, на челноке, замаскированном под грузовой катер. Местность была пустынна — красноватые скалы, поросшие колючим кустарником, и редкие поселения, цеплявшиеся за жизнь у высохших русел рек. Аномалия, которую зафиксировали сенсоры Твердыни, вела её в глухую деревушку, известную лишь производством грубой керамики.

Её легенда была простой — этнограф из столицы, изучающая местные ремесла. Старейшина, высохший, как мумия, старик, отнесся к ней с подозрением, но гостеприимство было законом пустыни.

"Ищешь старое? — спросил он вечером, когда они сидели у костра, потрескивавшего колючками. Его глаза, мутные от возраста, казалось, смотрели сквозь неё. — Здесь всё старое. Земля помнит то, что люди забыли".

Он рассказал ей легенду о "Камне, что поет под луной". Глупая деревенская сказка. Но в деталях — описаниях мерцания и странных снов, которые он вызывает, — Аютия узнала характеристики квантово-заряженного артефакта.

Ночью, следуя намекам старика, она нашла его. Не в древнем храме, а в заброшенном колодце, на глубине двадцати метров. Не камень, а обломок полированного метала, холодный на ощупь, испещренный несмываемыми символами, которые не принадлежали ни одной известной файской лингвистической базе. Это был артефакт. Подлинный.

Она связалась с Твердыней. Голос Вэру был ровным, но в нем чувствовалось напряжение.

— Забери артефакт. Ты доставишь его для анализа. Любая технология, способная пережить Йалис-Йэ, представляет стратегический интерес. И потенциальную опасность.

Но когда она вернулась в деревню на рассвете, её встретила тишина. Не мирная, а гнетущая. Двери домов были закрыты. Старейшина стоял на центральной площади, а вокруг него — всё население деревни, человек тридцать. Мужчины, женщины, дети. Они стояли молча, с каменными лицами. В их руках были не вилы и не копья, а простые камни и куски высушенной глины.

— Ты пришла забрать Песнь, — сказал старейшина. Его голос не дрожал.

— Это всего лишь камень, — попыталась найти слова Аютия. — Осколок прошлого. Он не имеет для вас ценности.

— Он имеет голос, — ответил старик. — Он шепчет нам сны о том, каким был мир до Твердыни. До... вас. Он напоминает, что мы здесь не всегда были рабами.

Она поняла. Это не было восстанием. Это был акт немого, отчаянного сопротивления. Они защищали не артефакт, а память. Призрак свободы, который он в них пробудил.

— Отдайте его, — сказала Аютия, чувствуя, как привычная маска Наблюдателя прирастает к её лицу. — И никто не пострадает.

— Мы все уже пострадали, — просто сказал старейшина. — От забвения.

В её импланте раздался голос Найте:

— Наблюдатель, мои сенсоры показывают скопление людей. Угроза уровне один. Разрешаю применение силы для изъятия артефакта. Стрелки наготове.

Она смотрела на них. На старика, чья жизнь была песчинкой в вечности их правления. На женщин, прижимавших к себе детей. Они не были фанатиками, как "Когти Свободы". Не были идеалистами, как Тор. Они были просто людьми, нашедшими клочок своей истории и готовыми умереть за него.

— Жду ваших действий, Наблюдатель, — прозвучал холодный голос Вэру, подключившегося к каналу.

Аютия медленно провела рукой по рукояти своего лассо. Перед ней стоял выбор не между порядком и хаосом. Он стоял между эффективностью... и чем-то другим. Чем-то хрупким, иррациональным и, возможно, совершенно бесполезным. Чем-то человеческим.

Она сделала шаг вперед, и три десятка пар глаз уставились на неё, полные немого вызова. Воздух застыл, заряженный ожиданием насилия, которое должно было вот-вот обрушиться с небес.

"Я наблюдаю", — снова подумала она, но на этот раз мысль прозвучала не как констатация факта, а как приговор самой себе.

И она начала говорить.

Аютия медленно подняла руку, но не к оружию. Она отключила голосовую связь с Твердыней. На несколько критических минут она осталась наедине с этими людьми, с их молчаливым вызовом.

— Его голос... что он вам рассказывает? — спросила она, и её собственный голос прозвучал непривычно тихо, без металлического отзвука власти.

Старейшина смотрел на неё с удивлением, смешанным с недоверием.

— Он не говорит словами, чужеземка. Он... показывает. Небо без Твердыни. Людей, которые строили башни из света, что касались звезд. Они были другими. Не как вы, застывшие. Они падали и снова поднимались. Они были свободны.

— Свобода ведет к хаосу, — автоматически, как заученную мантру, произнесла Аютия.

— А контроль — к духовной смерти, — парировал старик. — Мы — горшки, которые ты изучаешь. Но мы помним, что когда-то были гончарами.

В её импланте, несмотря на отключение, замигал тревожный световой сигнал. Вэру не терпел молчания. Приказ будет повторен, и если она не выполнит его, в деревню спустятся Стрелки или того хуже — Призраки. Исход будет предрешен.

Но впервые за два столетия наблюдения Аютия увидела не объект управления, не статистические единицы, а людей, отстаивающих свою историю. Ту самую историю, которую квантовые компьютеры Твердыни так тщательно фабриковали, чтобы лишить их корней.

Она сделала выбор.

— Я не заберу его, — громко сказала она, чтобы слышали все. И, включив связь, добавила: — Наблюдатель — Твердыне. Угроза не подтвердилась. Речь идет о галлюцинациях, вызванных употреблением наркотиков. Артефакт безвреден. Рекомендую прекратить операцию.

В эфире повисла напряженная пауза, а затем раздался ледяной, как космический вакуум, голос Вэру:

— Наблюдатель Аютия Хеннат. Ваши биометрические показатели и анализ акустического фона свидетельствуют о лжи. Вы покрываете мятеж. Отойдите в сторону.

С холма, поднимая облака пыли, начали спускаться два серых БТР с опознавательными знаками Друзей Сарьера. За ними, как темные тени, скользили несколько фигур в камуфляже — Стрелки.

Аютия выдохнула и обернулась к старейшине.

— Они идут. Спрячьте ваш камень. Скажите, что я вас обманула, что это я хотела его украсть. Спасайте себя.

— А ты?

— Я продолжу наблюдать, — горько улыбнулась Аютия. — Но с другой стороны.

Она развернулась и пошла навстречу высаживающемуся десанту, оставляя за спиной растерянных, но понявших её жителей. Ее лассо висело на поясе нетронутым. Она шла, зная, что это — её последние мгновения свободы. Возможно, и жизни в том виде, в котором она её знала.

Командир Стрелков, молодой капитан с бесстрастным лицом, преградил ей путь.

— Наблюдатель Аютия Хеннат, вы нарушили протокол и проигнорировали прямой приказ Сверхправителя. Вы... — его голос прервался на несколько секунд. Его вера в богов с неба рушилась прямо сейчас. — Вы... арестованы за государственную измену.

Она не сопротивлялась, когда на ее запястья щелкнули энергетические браслеты. Она смотрела, как Стрелки начинают обыск, как жители деревни, подчиняясь её просьбе, разбегаются с притворным испугом. Камень был в безопасности. Частичка их памяти — тоже.

Когда челнок с ней на борту отрывался от красной пыли пустыни, Аютия смотрела в иллюминатор. Она думала не о предстоящем суде или стирании, а о лице старого человека, который сказал: "Мы помним, что были гончарами".

Впервые за много веков она чувствовала не тяжесть долга, а странное, щемящее чувство, которое люди, должно быть, называли надеждой. Ее личная война за Сарьер только что перешла в новую, куда более опасную фазу. Фазу открытого неповиновения.

Челнок, уносивший ее со всё набирающей скоростью, был стерилен и молчалив. Пилот-автомат не отвечал. Энергетические браслеты на запястьях Аютии не были простыми наручниками — они глушили её квантовую связь с Твердыней. Впервые за века она чувствовала себя отрезанной, одинокой. Один на один с последствиями своего выбора.