Товарищ Гроза - 4

Надеюсь в результате мой инвентарь приобретёт черты величественной библиотеки или дворцового хранилища. С парящими в пустоте полированными галереями, позволяющими мне легко обозревать накопленные сокровища, не загромождая при этом основной объём. Звучит, конечно, красиво, но что получится на деле ещё посмотрим.

Поначалу в мебельных лавках и мастерских не очень хотели продавать сырьё. Но когда за него цена идёт как за готовую мебель — сразу же согласились. И если даже эти доски мне потом когда-нибудь не понадобятся, я у себя в будущем продам их как очень ценные породы дерева. Потому что других просто не заказывал. И это они тут считаются ценными, а у нас будут ещё ценнее.

Часть плана, которая касалась опричников, решили совместить с той частью, которая была про продолжение отдыха. Можно ведь погулять не абы где, а по тем ресторанам, в которых собирается соответствующая публика. Но это ни мне, ни Любови Орловой не очень-то понравилось.

Мы-то до этого в основном дорогие рестораны посещали, а там совсем другая публика. Это когда тебе что-то такое рассказывают, белая эмиграция может выглядеть даже романтичной, но при личных контактах так уже не кажется. Мне и раньше-то не казалось, а вот о Любови Орловой могло быть и другое мнение. Однако контакты с таким странным персонажем, как я, его сильно поменяли.

Романтический флер 'России, которую мы потеряли', быстро осыпался при столкновении с реальностью, обнажая лишь озлобленность и мелочность тех, кто так и не смог найти себя в новом мире. Это она ещё хрустобулочников из моего времени не встречала. Уж там клиника зашкаливает.

Нет, любить советскую власть и руководство моя подруга так и не стала, но отношение к самой России, в том числе и советской, поменяла. К тому же довольно сильно вжилась в роль как секретаря комсомольской ячейки, так и комиссара нашей дивизии.

Казалось бы, русский язык — всё хорошо, но публика не та и атмосфера не та. Попробовал представить себе, как Любовь Орлова поёт со сцены ту же 'Институтку' и орёт что-то типа: 'Привет, эмигранты, голодный Париж!' Ну, или голодный Стамбул, что к данному конкретному городу ближе. И у меня не получилось. Не будет она такое петь. Особенно после того, как недавно разучила совсем другую песню: 'И Сталин такой молодой, и юный Октябрь впереди'. (Или там в оригинале как-то иначе было? Вроде бы вместо Октября — май. Ну, так девятое мая ещё не произошло, поэтому пускай будет Октябрь).

В общем, эту часть плана мы полностью спихнули на Савелия Петровича. Да и сойти за своих тут не получится даже у бывшей дворянки Любови Орловой. Как я уже сказал, она себя сейчас куда больше чувствует дивизионным комиссаром и секретарем комсомольской ячейки, чем тем, кем была раньше.

Очень скоро по городу поползли слухи. Что более чем естественно: когда ты пытаешься завербовать большое количество людей, неизбежно кто-нибудь из них проговорится. Так-то дело обычное — наёмников вербуют везде и всегда, и много куда, так что и слухи такие мало кому интересны. Но когда тебя вербует путешественник во времени в карманную — буквально карманную — партизанскую дивизию, мимо такого пройти трудно.

Абсурдность ситуации служила бы ей лучшей защитой: серьезные агенты спецслужб лишь брезгливо морщатся, принимая чистую правду за пьяный бред опустившихся эмигрантов. Однако мир уже знает о путешественнике во времени и реакция будет совсем другой.

И да, кто такой Товарищ Гроза и чем прославилась моя Первая, Краснознамённая, Партизанская Дивизия Имени Товарища Грозного, Иван Василича, тут прекрасно знали. Во всяком случае, среди белой эмиграции слухи обо мне ходили. Они не только слышали, но и слушали. Слушали мои выходы в эфир и с нетерпением ждали следующих. Был определённый процент, который действительно ждал: и новостей, и новых песен, и невероятных историй.

Вот так и узнал: оказывается, мои выходы в эфир всё-таки кое-где слушают. Это в Советском Союзе можно изъять все радиоприёмники, немцы могут также поступить, а чуть дальше уже найдутся те, кто услышит. И нет, это вовсе не потому, что в Турции или в той же Америке свободы больше. Просто нет причин именно эту часть свободы ограничивать. А если понадобится — справятся ничуть не хуже.

Однако здесь и сейчас слухов было куда больше, и они были куда более странные и нелепые. Как спрятать один очень странный слух? Запустить к нему десять ещё более странных. Вот я это и провернул. Причём даже не сам — под это дело подписался Антон Дмитриевич Оболенский. Граф с азартом включился в эту игру, используя свои связи в стамбульских салонах, чтобы превратить информацию о моей вербовке в часть чего-то грандиозного и совершенно неправдоподобного.

Чем больше нелепых версий (например, что дивизия набирается для полета на Луну или поиска Атлантиды), тем меньше веры реальным фактам. Да что там на Луну — даже вариант с Марсом был. Аэлиту Толстого читали? Вот к ней летим. Вариант с походом на Иерусалим для освобождения Гроба Господня тоже присутствовал. Религиозных фанатиков в это время может быть даже меньше, чем в моём двадцать первом веке, но они всё-таки есть.

И да, графу Антошке тоже рассказали, кто я такой и зачем здесь. Причём оба варианта: и про вербовку дополнительных людей к себе в дивизию — с честным рассказом, что мне нужны те, кто не подчинится руководству в Москве, если вдруг у меня с ним возникнет конфликт. Как и вторую часть, касаемую ограбления складов.

Также графу было предложено вступить как в саму дивизию, так и отправиться в будущее, если вдруг ему такое интересно. Тот очень долго колебался. С одной стороны — невероятное и заманчивое предложение, полностью соответствующее его авантюрному характеру. А с другой стороны — он и тут неплохо устроился и не очень-то хотел что-то менять.

— Вот в молодости — да, согласился бы не задумываясь, — подвёл итог своим размышлениям граф. — А сейчас, к сожалению, к большому для меня сожалению, вынужден отказаться.

— Так в чём проблема? — не понял я. — Именно молодость в первую очередь и прилагается.

Пришлось ещё раз дополнительно рассказывать о главном побочном эффекте при перемещении во времени, а именно — абсолютном здоровье и молодости. Возможность сбросить груз прожитых лет была тем козырем, перед которым меркли любые другие доводы.

— Я вроде бы уже говорил: мне гораздо больше лет, чем я выгляжу, и это и есть эффект перемещения во времени. И нет, большинство вот такими пацанами не выглядят. Среднестатистический путешественник во времени как раз где-то между двадцатью и тридцатью. Это мне так повезло. Моя личная особенность — я всегда выглядел моложе, чем есть.

— Я думал, это касается только самого путешественника во времени, а не его спутников, — признался граф.

— Нет, это распространяется вообще на всех, кто пересекает временную линию. И сам путешественник, и его спутники, и даже те, кто перемещается в виде груза. Причём не важно, в какую сторону: туда или обратно. Биологическое обновление — универсальное правило.

— Тогда согласен! — заявил уже не задумываясь Оболенский. — Только у меня есть несколько близких людей.

— Их тоже возьмём, — не стал возражать я. — Родственники всегда идут вместе. А вот с имуществом...

— Что с имуществом? — не дал мне договорить он.

— Имущество тоже можно брать, но не всё. Двадцать комплектов гусарских мундиров — нет. Мебель из квартиры тоже не стоит, а вот что-нибудь ценное и малогабаритное — можно. Я вам даже выделю лимит больше, чем другим: десять чемоданов или даже сундуков любого размера, и что вы туда положите — то ваше, без каких-либо ограничений и проверок.

После такого щедрого предложения граф окончательно стал нашим. А причины для щедрости у меня были: карман растёт даже быстрее, чем я ожидал, и места теперь там хватает. Расширение внутреннего пространства уже позволяет не мелочиться.

Правда, оказалось, что под близкими людьми Оболенский имел в виду не только семью: у него было ещё несколько слуг и подчинённых, верных лично ему и готовых выполнить практически любой приказ.

С одной стороны, мне это не очень нравилось, а с другой — почему нет? В конце концов, инвентарь контролирую только я, и вытаскивать или не вытаскивать этих подчинённых в любой момент времени тоже решаю я. Ну а там, в будущем, пускай сами решают, как дальше жить.

Зато дальше вербовка опричников пошла совсем новыми темпами. Причём не только количественно, но и качественно. Кого можно навербовать в дешевых кабаках, где собираются белые эмигранты и их потомки? Если не считать простых бойцов, то исключительно неудачников. Хороших специалистов там не будет, так как те и так неплохо устроились. А если не устроился — значит, и специалист из него сомнительный. Да, некоторых мы были готовы брать вообще хоть каких, так как не было даже их. Например, это касалось обслуживающего персонала для авиаполка. Кадровый голод вынуждает меня снижать планку для вспомогательных служб.

К тому же граф мог предложить и вполне себе хороших специалистов, которые неплохо устроились. Вернее, я им мог предложить больше, но кто же меня послушает? А вызывающего доверие графа вполне слушали и верили его слову.

Нет, новых авиамехаников у меня так и не появилось. Ну хотя бы потому, что среди белой эмиграции таких, способных обслуживать современные самолёты, в принципе не было. То же самое можно сказать и про пилотов, дефицит которых у нас в дивизии ощущался очень остро. Вообще-то таких найти было можно, правда, не среди русской эмиграции, однако любой из них не очень-то хотел вступать ко мне в дивизию. Да и я не очень-то хотел нанимать таких, разве что на какую-то разовую акцию.

Зато появилось несколько артиллеристов и десяток морских офицеров. Вот угоню я у тех же британцев линкор или корабль поменьше — кто им управлять будет? Зато теперь у меня в дивизии, кроме авиаполка, был ещё и военно-морской полк. Как бы это смешно ни звучало для партизанского отряда, прячущегося в лесах Белоруссии. Известная в будущем шутка обретает новый, причём буквальный смысл. Так глядишь, моя дивизия превратиться в полноценную армию в миниатюре, где есть вообще все возможные рода войск. А если хорошо поискать, то и невозможные тоже.

Контакты наёмников тоже дал граф Оболенский. Мало того — выступил посредником, что тоже удобно. Повторюсь: меня бы всерьёз никто не воспринял.

Но это было мелочами по сравнению с самым неожиданным приобретением. У меня ведь в дивизии ещё собственная радиостанция есть, которую, как оказалось, во всём мире — ну или, как минимум, там, куда она дотягивает — действительно слушают. Вот для этой радиостанции дополнительный обслуживающий персонал и приняли.

И нет, так как я сам радиоинженер аж третьего уровня, то именно такие специалисты мне особо и не требуются. Не знаю, есть ли сейчас, в сорок первом году, на всей планете хоть кто-то, кто понимает в радио лучше меня? Или хотя бы так же, как я. Моё техническое превосходство делает меня недосягаемым для местных умельцев.

Даже как-то странно получается. Библиотекарь я аж пятого уровня, но большинство профессиональных библиотекарей в этом смысле будут лучше меня. А радиоинженер всего третьего, но все специалисты по радио тут будут похуже. Просто потому что библиотека и сейчас, и сто лет назад, и через сто лет вперёд мало чем отличаются. А вот для радиоинженера и десяток лет — огромный срок.

Тогда что же это за специалисты? Ну так для концертных программ нужны музыканты. И вот целый оркестр, пусть и не симфонический, но у меня теперь есть. А к оркестру прилагалось несколько певцов и певиц. Ну и самая вишенка на торте — целая группа танцовщиц кабаре. Тех самых, с которыми мы фотографировались в закулисье ресторана. Зачем? Сам не знаю. Но граф Антошка как-то умудрился не только их, но и меня на это дело уговорить.

Глава 20 Награды авансом

Сидим мы, значит, с Любовью Орловой в гостиничном номере и читаем газету. Вернее, она читает и сразу мне переводит. Для разнообразия взяли издание на французском языке — вроде как 'нейтральное'. Понятно, что нейтральность в сорок первом — понятие растяжимое, но если сравнивать с итальянскими новостями, где хвастовство зашкаливает за все мыслимые пределы, тут хоть что-то описано более-менее правдоподобно. Французская пресса, зажатая между разными сторонами конфликта, сохраняла или хотя бы делала вид что сохраняет объективность.

Значит, читаем мы газету, и я понимаю: громко хлопнуть дверью, как планировал со своим щитом на воротах, у меня уже не получится при всём желании. Пройдена точка бифуркации, после которой мир уже никогда не будет прежним. И ведь никто, кроме меня, не виноват. Моё вмешательство в ход истории запустило целую цепочку событий, которую я не только не планировал, но даже не подозревал о ней до сегодняшнего дня.

Вчера было девятнадцатого декабря. В моей истории в этот день произошло одно из самых грандиозных, самых драматических и, пожалуй, самых необычных морских сражений Второй мировой. Итальянские подводные пловцы на управляемых торпедах проникли в бухту Александрии, заминировали два британских линкора и успешно посадили их на грунт. Это были 'Куин Элизабет' и 'Вэлиант' — ветераны ещё прошлой войны, мощные плавучие крепости с триста восемьдесят одно миллиметровыми орудиями.

В реальности, которую я знал, англичане умудрялись скрывать это месяцами. Из-за мелководья корабли не перевернулись, а просто аккуратненько сели на дно. На палубах разыгрывали спектакли с построениями, трубы дымили, имитируя работу котлов — адмирал Каннингем делал всё, чтобы вражеская разведка ничего не заподозрила. Мастерство британской маскировки тогда позволило Лондону сохранить лицо, превратив катастрофу в секрет, о котором мир узнал слишком поздно, чтобы это повлияло на расстановку сил в регионе.

И да, в моих изначальных планах было как-нибудь сообщить об их грандиозном успехе самим итальянцам. Чтобы вели себя смелее на Средиземноморье и стянули туда не только силы англичан, но и немцев. Ресурсы на войну конечны у всех её участников, и чем больше будет войны где-то в одном месте, тем меньше её будет в другом.

Обдумывал несколько разных вариантов, начиная с сообщения в прямом эфире. Но от него сразу же отказался. Раз товарищ Гроза воюет против немцев, то и их союзникам помогать не собирается. Отправить анонимное письмо по самой обыкновенной почте? Тоже не вариант, тем более что и это теперь тоже мой почерк. В Москве я именно этим и отличился. Мой стиль стал слишком узнаваемым для спецслужб. Что с одной стороны хорошо, потому что так и задумано, а с другой накладывает некоторые ограничения, когда хочется сохранить анонимность.

Хотя само письмо я уже составил. И думал отправить его по каналам графа Оболенского. Тоже анонимное послание, максимально не имеющее отношения ко мне. У него много всяких знакомств, в том числе и среди дипломатов. Правда, надо было не спешить для правдоподобия. Чтобы, значит, новости успели дойти какими-то окольными путями до графа, и он уже потом поделился ими с дипломатией.