Хозяйка Мадлен сидела на полу, скрестив ноги, перед небольшим буцуданом — подставкой для статуэтки Будды — под окном. Это была японка, маленькая сухонькая женщина с изможденным лицом, испещренным морщинами, похожими на борозды в долине Маринер. От ее волос остались лишь несколько седых прядей, прилипших к покрытому пигментными пятнами черепу. Она родилась в 1990 году. Значит, ей было больше 140 лет, почти рекорд. Никто не знал, как она поддерживает в себе жизнь.
Разумеется, это была Немото.
Немото коснулась резной статуэтки. — Будда, — сказала она, — из расплавленного реголита из Моря Изобилия. Когда-то такой артефакт казался очень экзотичным. — Она с трудом поднялась и подошла к кофейнику. — Хотите? Еще есть зеленый чай.
— Нет. Я слишком легко обжигаю рот.
— Это потеря.
— И не говорите. — Невозможность пить горячий черный кофе была самым неприятным последствием Разрыва, которое Мадлен ощущала острее всего.
Она изучала Немото, эту легендарную фигуру из далекого прошлого, и пыталась вызвать в себе благоговение или хотя бы любопытство. Но чувствовала лишь оцепенение и нетерпение. — Когда мне приступать к работе?
Немото едва заметно улыбнулась. — Сразу к делу, Мичер? Как можно скорее. Первые запуски начнутся через месяц.
Мадлен наняли, чтобы подготовить к космическому полету двести астронавтов-новичков.
— Не астронавтов, — поправила ее Немото. — Эмигрантов.
— Эмигрантов на Тритон.
— Да. Двести аборигенов из глубинки Австралии основывают новую нацию на спутнике Нептуна. Вдохновляющая мысль, не правда ли?
Или абсурдная, — размышляла Мадлен.
— Все, что вам нужно сделать, это познакомить их с условиями микрогравитации. Мы организовали здесь гидротренировочный центр и так далее. Просто не дайте им начать блевать или сходить с ума, прежде чем мы сможем перевести их на транспорт. Я поручила Бену Роучу присматривать за вами первые пару дней. Он завзятый умник, от него есть польза.
Мадлен попыталась сосредоточиться на том, что говорила Немото, на деталях ее диковинного плана. Тритон? Да ради бога! Окруженной странностями, ошеломленной Разрывом, ей было трудно сконцентрироваться на этом.
Немото посмотрела на Мадлен. — Вы чувствуете себя... дезориентированной. Вот мы и сидим здесь: зеркальные отражения, реликты двадцать первого века, оказавшиеся в неожиданном будущем. Единственная разница в том, как мы сюда попали. Вы своим релятивистским прыжком преодолеваете световые годы и десятилетия — живописный маршрут. — Она усмехнулась. — А я прошла трудный путь. — Мадлен заметила, что у Немото почернели зубы.
— Но мы обе по-своему травмированы этим опытом, — сказала Мадлен.
Немото пожала плечами. — В итоге вся власть оказалась у меня.
— Во всяком случае, власть надо мной.
— Мичер, мне все еще нужна команда для транспортировки.
— Вы предлагаете мне полететь на Тритон?
— Если вам интересно. Ваш Разрыв не станет серьезной помехой, если...
— Забудьте.
Мадлен встала. Левая нога подогнулась, и она чуть не упала; ей пришлось ухватиться за стол. Казалось, что эта Мадлен превратилась в старуху. Она поняла, что слишком сильно нагружала ногу и нарушила кровоснабжение. Конечно, она этого не заметила, а биокомбинезон не мог уловить столь незначительные повреждения.
Немото наблюдала за ней, оценивающе и без сочувствия. — Колония на Тритоне имеет решающее значение, — сказала она. — Стратегическое.
Это была та Немото, о которой слышала Мадлен. — Вы все еще работаете на благо будущего человечества, Немото.
— Да, если хотите знать.
Сердце Мадлен упало. С Немото было трудно вести себя рационально. Люди, у которых были миссии, всегда были такими.
Но только Немото могла дать ей работу.
Не считая, возможно, Рейда Мейленфанта — и даже по прошествии стольких лет никто не знал, что с ним стало, — Мадлен была первым человеком, покинувшим Солнечную систему. Ее опыт пребывания в свете других звезд был поразительным.
Ее первое возвращение в Солнечную систему было чем-то вроде триумфа, хотя даже тогда она осознавала историческую неувязку, как будто на мир был наложен слой странности. И она была потрясена внезапной — для нее самой — смертью своей матери, бедной Салли Бринд и многих других, кого знала.
По крайней мере, в тот первый раз сработала схема Фрэнка Паулиса "Медленное обогащение на сложных процентах". И она заслужила себе немного славы. Была первой звездной путешественницей — не считая Мейленфанта — и это принесло ей известность.
Но она не жалела, что снова улетела, сбежала в чистый синий свет седловых точек, променяв загадочный человеческий мир на холодные тайны звезд.
Последующие возвращения были не такими приятными.
Дело в том, что по мере того, как на Земле проходили десятилетия и новизна притуплялась, звездные путешественники переставали кого-либо интересовать, и мало кто был готов защищать интересы этих исторических диковинок. Поэтому, вернувшись в последний раз, Мадлен обнаружила, что из-за девальвации доллара ООН, новой мировой валюты, большая часть ее сбережений обесценилась. А затем банки решили закрыть растущие счета звездных путешественников, и это решение было поддержано межправительственными организациями, в том числе ООН.
При этом ни одна страховая компания не стала бы страховать ни ее, ни кого-либо еще, кто прошел через врата седловых точек после того, как у них было диагностировано состояние Разрыва.
Вот почему Мадлен нужны были деньги.
Немото не была связана ни с какой организацией. Мадлен не могла бы точно сказать, в чем заключалась ее роль. Но источник ее силы был очевиден: она оставалась жива.
Благодаря процедурам продления жизни Немото и еще несколько привилегированных людей дожили до преклонных лет и сформировали новую породу влиятельных игроков. Их влияние основывалось на связях, сети альянсов, давних обязательствах и оказанных услугах. Немото была геронтократом, подражавшим древним коммунистическим чиновникам, которые до сих пор управляют Китаем.
Мадлен не удивилась бы, узнав, что за всей этой аферой стоит сама Немото или другие геронтократы. Закрытие счетов звездных путешественников дало Немото много рычагов воздействия на Мадлен и тех, кто пошел по ее стопам. И эта стратегия поставила крест на любых амбициях звездных путешественников, которые могли бы иметь возможность использовать свое эффективное долголетие для накопления власти.
Она задавалась вопросом, были ли геронтократы — консервативные, эгоистичные, замкнутые, одержимые — ответственны за более общее недомогание, которое, как ей казалось, поразило этот стремительно развивающийся мир. Произошли изменения — новая мода, гаджеты, терминология, — но, как ей казалось, никакого прогресса. В науке и искусстве она не видела никаких признаков значимых инноваций. Государства мира развивались, но различные наднациональные структуры не менялись десятилетиями: обладавшие властью политические институты окостенели.
А тем временем мир все еще страдал от старого бремени быстро меняющейся экологии и нехватки ресурсов, и мелкие войны по-прежнему вызывали раздражение у всех, кто сталкивался с разногласиями между народами.
Никто не решал эти древние проблемы. Хуже того, как ей казалось, никто больше даже не пытался. Например, вы больше не могли получать достоверные статистические данные о численности населения, заболеваемости или бедности. Казалось, что история остановилась, когда появились гайджины.
Но это не имело значения. Она ничего не изменила бы. Путешествие само по себе было чем-то особенным, смыслом всего этого. Остальное было древней историей, даже для самой Мадлен.
Бен показал ей ее квартиру. Ему пришлось показать ей, как открыть дверь. В 2131 году, да поможет ей Бог, дверные замки приходилось открывать, нажимая ногой на выступы.
Космодром в Восточной Гвиане, построенный европейцами в 1980-х годах, протянулся примерно на двадцать километров вдоль побережья Атлантики, от Синнамари до Куру, который на самом деле был старой рыбацкой деревней. Здесь были здания управления, здания для сборки ракет-носителей, испытательные стенды для твердотопливных ускорителей и пусковые комплексы, все они обозначались непонятными французскими аббревиатурами — BAF, BIL, BEAP — и соединялись автомобильными и железнодорожными путями, которые из ее окна казались прорезями в листве.
150 лет назад "Ариан" был привлекательной технологией для своего времени. На смену ему пришли космические самолеты нового поколения, еще до того, как гайджины захватили большую часть перевозок земля-орбита с помощью своих чистых, безупречных посадочных аппаратов. Но когда французы освободили Восточную Гвиану от политического контроля, новое правительство решило реконструировать то, что осталось в Куру.
Так у Восточной Гвианы, одной из самых малых и бедных стран на Земле, неожиданно появилась космическая программа.
"Ариан" продолжала летать, несмотря на то, что история шла своим чередом, а нации, корпорации и альянсы формировались и распадались, оставляя после себя новые структуры, сами названия которых ставили Мадлен в тупик. Но "Ариан" осталась старой, пользующейся дурной репутацией, грязной и ненадежной ракетой-носителем, которую использовали агентства, не имевшие средств, чтобы позволить себе что-то получше.
Как Немото.
Возможно, — подумала Мадлен, — неудивительно, что Немото, еще один реликт первой космической эры, оказалась здесь.
Жилые кварталы были расположены в заброшенном заводском здании, построенном еще до рождения Мадлен. Комплекс зданий по-прежнему назывался Гвианским заводом по производству твердого топлива. Это было нагромождение разбросанных по склону холма белых кубов, похожее на средиземноморскую деревню. Все было обставлено скромно, но достаточно уютно. Здесь проживало около четырехсот человек: будущие эмигранты-аборигены, а также постоянный технический и управленческий персонал, обслуживающий автоматизированные объекты. Когда-то в Куру жило двадцать тысяч человек, пятая часть населения страны. Ощущение пустоты, старости и заброшенности было поразительным.
Она проспала несколько часов. Затем бродила по своей квартире, что-то пробуя.
Поразительно, как часто и как сильно менялись повседневные устройства. Унитаз, например, представлял собой просто дыру в полу, и ей потребовался целая вечность, чтобы понять, как заставить его смываться. С душем было так же плохо; пришлось позвонить Бену, чтобы выяснить, что для настройки температуры нужно опустить палец в маленькую пробную раковину и дать прибору измерить температуру вашего тела.
И так далее. Все то, с чем все здесь выросли. Куда бы она ни пошла, даже в родном городе, чувствовала себя как в чужой стране. Она давно устала от того, что люди не воспринимали всерьез ее просьбы предоставить им базовую информацию. И с каждым разом, когда она возвращалась из очередного "эйнштейновского" ускоренного путешествия, становилось только хуже.
Так или иначе, через несколько минут после того, как она вышла из душа, ее кожа снова покрылась мурашками от пота.
Конечно, она не испытывала никакого дискомфорта. Из-за Разрыва она ощущала онемение там, где должна была чувствовать боль или дискомфорт. Как будто реальность затуманилась. Она снова насухо вытерлась полотенцем, стараясь не поцарапать кожу.
Возможно, этого и следовало ожидать. До того, как была продемонстрирована реальность телепортации через седловую точку, многие сомневались, что человеческий разум вообще можно, даже в принципе, загрузить, сохранить или передать. Способ хранения данных в мозге был непростым. Человеческий разум — это динамичный процесс, и ни один статичный "снимок", каким бы совершенным он ни был, не может передать все его богатство. Так утверждали скептики.
Тот факт, что первые путешественники, в том числе Мадлен, пережили переход через седловую точку, казалось, опровергал эту пессимистичную точку зрения. Но, возможно, в долгосрочной перспективе эти сомнения подтвердились.
Она знала, что ходили разговоры о лечении пациентов, страдающих от Разрыва. Мадлен не сомневалась: никто не вкладывал серьезных денег в решение этой проблемы. Звездных путешественников было всего горстка, и все равно никому не было до них дела. И поэтому Мадлен пришлось надеть облегающий комбинезон с биокомпьютерными датчиками, который предупреждал ее, когда она слишком долго сидела неподвижно, или когда ее кожа была обожжена или замерзла, и будил ее ночью, чтобы перевернуть.
Возможно, на гайджинов это так не действовало. Никто не знал.
Она стояла, обнаженная, у открытого окна, пытаясь согреться. Был вечер. Она смотрела на километры холмистой местности, покрытой бурлящей жизнью. Дул легкий ветерок, поднимая опавшие листья так высоко, что они перелетали через балкон. Но этот ветерок только сильнее обдувал ее лицо насыщенным влагой воздухом.
Листва, покрывавшая холмы вокруг стартовых площадок, выглядела неухоженной: листья пожелтели, стали чахлыми, деревья были хилыми и невысокими по сравнению со своими соседями, расположенными дальше. А у нее под ногами листья были желтые и черные, другие с дырами, как будто обожженные.
Она натянула свободное платье и прошла километр до квартала, где находилась квартира Бена.
По пути ей встретились аборигены: ее подопечные — мужчины, женщины и дети — ходили взад и вперед небольшими группами, занятые своими делами и заботами. Они не проявили к ней никакого интереса. Это были нескладные люди, многие из них ходили босиком, некоторые женщины страдали избыточным весом; на них были свободные тоги, как на Бене, изношенные, грязные, но явно не новые. Лица у них были круглые, более светло-коричневые, чем она ожидала, с тупыми носами и выступающими бровями. Многие из них пользовались дыхательными фильтрами или солнцезащитными кремами, а их кожа была покрыта шрамами от рака.
Они были чужими для Мадлен, но не более, чем большинство людей 2131 года.
Бен приветствовал ее. Он угостил ее кускусом с шафраном, соевыми кусочками и легким местным вином.
Он рассказал ей о своей жене. Ее звали Лена, ей было всего двадцать, на десять лет меньше, чем Бену. Она была на орбите, работала с большими транспортными кораблями, которые собирала Немото для переселенцев. Бен не видел ее несколько месяцев.
Мадлен чувствовала себя непринужденно с Беном. Он даже тщательно подбирал слова. Язык менялся поразительно быстро; прошло меньше века с ее времени, но даже если она и знала какое-то слово, то не всегда узнавала его на слух, и усвоила, что полагаться на привычное значение небезопасно. Но Бен заботился о том, чтобы она понимала.
— Странно видеть здесь аборигенов, — сказала Мадлен. — Так далеко от дома.
— Не так уж и странно. В конце концов, Восточная Гвиана — еще один колониальный реликт. Французы хотели последовать примеру британцев в Австралии, заселив Восточную Гвиану заключенными. — Он улыбнулся, обнажив белые молодые зубы, что, по мнению Мадлен, контрастировало с изуродованным ртом Немото. — Как бы то ни было, — сказал он, — теперь мы можем спастись бегством. — Он изобразил запуск ракеты, сложив руки, как в молитве. — Вжиик.
