Ворон почесал клювом грудь, распушил перья и заметил несколько тягучим и нудным тоном:
— Без сомнения, один из этих субъектов лжет. Необходимо выявить, кто из них. Я склоняюсь к мнению, что лжецом является Кот. Примо, — (он в последнее время полюбил уснащать свою речь всяческими иностранными словечками), — Пса мы знаем давно как создание бесхитростное и правдивое. Ко лжи он не приучен, во лжи не замечен, прецедентов не было. Секундо, Кот, напротив, бывал уличен в воровстве, и, хотя во лжи и Кот, так же, как и Пес, замечен не был, но склад его характера и личностные характеристики, — тут Домовушка не выдержал и простонал: "Попроще!", но Ворон, словно не слыша, повторил: — ...личностные характеристики Кота как индивидуума позволяют нам предположить, более того — заставляют нас предположить, что в данной ситуации именно Кот выступает в качестве лжеца. В то же время необходимо отметить... — тут уже я не выдержал, не сохранил лицо, и мяукнул: "Короче!", потому что едва цеплялся лапами за тонкую жердочку насеста, а белые клыки Пса находились в непосредственной близости от моего хвоста. Но эта безжалостная птица продолжала так же размеренно и неторопливо: — ... необходимо отметить, что, в силу приобретения Котом некоторых магических способностей, его организм должен отторгать все попытки солгать, в чем я лично имел возможность убедиться, проведя несложный эксперимент. Следовательно, Кот лжецом не может являться физиологически, то есть его, Кота, магическая физиология того ему не позволит. Таким образом, мы оказываемся в тупике. Если оба говорят правду, то кто же из них действительный виновник происшествия?
— Ох, — вздохнул Домовушка, встав со своего места. — Ну, путаник, ну, словоблуд! Таких простых вещей не понимаешь, а еще наимудрейший!... Перехитрил коток нашего кобелька простодушного, вокруг пальца, али когтя, обвел, и теперь невиноватый, и правду говорит, заметь! — он походя, одним только жестом, успокоил Пса, и тот, ворча, улегся у двери, но глаз с меня — злобных глаз, налитых кровью и яростью, — не спускал. Меня же Домовушка снял с насеста и усадил на мою подушечку. (Он сшил для меня новую подушечку взамен погибшей во время памятной ночной битвы, наперник у нее был не бархатный, а простой полотняный, но зато была она не в пример мягче прежней). Впрочем, "усадил" — это не то слово, он переместил меня на прежнее место, а уселся я уже сам. Домовушка же продолжал свою речь и, должен отметить, впервые тогда я восхитился сообразительностью этого неграмотного и не очень развитого интеллектуально существа.
— Могу тебе обсказать в подробностях, как было дело. Кот, небось, намекнул, что неплохо бы поесть колбаски на праздник. Это никак не вранье, потому что стол у нас постный, и мясного всем нам хочется, а Коту поболе некоторых иных. Так. Потом он вспомнил, что и Лада совсем не против того, чтобы мы мясцом баловались, а даже и за, и что жалеет нас, на постной пище сидящих. Это тоже не вранье, потому как Лада и впрямь нас всех жалеет. Дальше. Дальше Кот намекнул, что Лада на всю ночь уходит, и ничего дурного в том, чтоб мы колбаскою побаловались, не будет — коль мы ту колбасу до возвертания Лады съедим. И верно уж подсказал, как Псу ту колбасу добыть. Так ли, нет ли было дело?
— Ты что, подслушивал? — недоверчиво спросил разинувший от изумления пасть Пес.
— Вот еще! — слегка обиделся Домовушка, — делов у меня иных нет, чтоб за вами, лоботрясами, следить-фискалить!...
— Однако же, — чавкнув последним кусочком хлеба с маслом, сказал трезвомыслящий Жаб, — Кот виноват ли, Пес ли, колбаса уже есть, и я не вижу большой беды в том, чтобы ее съесть. Во! — добавил он радостно после небольшой паузы, — стих вышел! "Колбаса уже есть и надо ее съесть!"
— Ну, стих или, как правильнее было бы выразиться, стихи — это нечто иное, — начал менторским своим тоном Ворон, однако Домовушка перебил его:
— К столу, к столу праздненственному нарежу колбаску, а допрежь ни-ни... Ах, ты птица непутевая! — взвизгнул он, и — редкостное явление — Ворон поддержал его:
— О, сын греха! О, порождение шакала! То есть ехидны! То есть...
(Любимые Вороном сказки Шехерезады наложили некоторый отпечаток на его лексикон),
Я не понял вначале, привыкнув, что непутевая или любая другая птица у нас Ворон, но сообразил, что есть в доме еще одна птица, и обернулся.
О, ужас! Такая многострадальная колбаса, доставшаяся нам ценой преступления, как считали некоторые, или ловкости, как считал я, пала на этот раз жертвой прожорливости ненасытного Петуха. Я уже говорил, что Петух, как всегда, подбирал крошки, сначала со стола, потом перебрался на пол, понемногу добрался до сумки, брошенной Псом в пылу погони за мной и вывалившей свое содержимое — ароматный благоухающий пряностями нежно-розовый кусок колбасы толщиной с мою талию и длиной с мой хвост (а хвост у меня весьма длинный!), утыканный по всему своему срезу крупными аппетитными кусочками сала, — так вот, злостная птица расклевывала теперь эту самую колбасу, приобретшую уже совершенно нетоварный вид. К счастью, по случаю праздника пол, всегда чистый, был, если можно так выразиться, наичистейшим, и, кроме нескольких случайных хлебных крошек, не запятнан был ничем (ну разве что парой-тройкой отпечатков грязных лап Пса, но это такая мелочь, о которой и упоминать не стоит). Поэтому колбаса не была испачкана, а только измята, расклевана, истерзана крепким петушиным клювом. Конечно, Домовушка крикнул: "Кыш!", и Петух, хлопая крыльями и обижено кудахча, отскочил на безопасное расстояние — в коридор, — но было уже поздно. Домовушка, с выражением глубокой скорби на волосатой своей физиономии, поднял с полу то, что осталось от главного блюда нашего праздничного стола.
— Ничего, — грустно сказал он, глядя на останки колбасы, — кусочками поджарю, еще и вкусней будет...
Пес плакал. По белой его морде, оставляя мокрые полосы, катились крупные прозрачные капли, повисали на усах и со стуком шлепались на паркет. То ли ему было обидно сознание того, что его подставили (я), и как подставили! Классически! То ли он боялся гнева Лады. То ли его терзало раскаяние в содеянном. А, может быть, все это, и еще что-то мной непонятое и непонятное мне терзало его псиную душу, заставляя проливать слезы. Не знаю. В тот момент, кроме досады на Петуха я испытывал вполне понятное и в данном случае простительное, хоть и не очень красивое чувство упоения от совершенной мести. Потому что — буду честен — мой замысел, касающийся обеспечения нашего новогоднего стола колбасой, был в некотором роде приправлен мстительным чувством — а пусть этот доносчик побудет немного в моей шкуре! В следующий раз ему будет неповадно доносить!
Поэтому я сказал (вполголоса, чтобы холоднокровные на своем подоконнике, и Ворон, дремлющий на насесте, не услышали):
— Да ладно, не реви! Мы Ладе не скажем...
Он подскочил на месте, напрягся, слезы моментально высохли — я на всякий случай ретировался повыше и был готов к прыжку на насест.
— Ты! — заорал он, — Тварь! Не ровняй по себе! Я сам все расскажу Ладе, сам! Я... Мне... — он снова зарыдал.
Я сел на хвост и немного поразмыслил. Пораскинул, так сказать, мозгами.
Если он будет вот так реветь всю ночь, то праздник он нам испортит — это как пить дать. То есть если праздник не получится, виноват в конечном итоге буду все-таки я. Потому что я мог изо всех сил доказывать свою невиновность Ворону, Домовушке и даже самому Псу, но перед собой я не умел кривить душой. И я знал, что виноват. То есть не так сильно виноват, как Пес, конечно — он обязан был думать своими мозгами — но все-таки...
— Ладно, — сказал я. — Скажем Ладе. И прости меня, пожалуйста. Я, например, тебя простил... — я действительно простил его, после того, как совершил свою маленькую месть. — Сегодня праздник, нельзя в Новый год обижаться.
— Я не обижаюсь, — буркнул Пес. — Я должен был сам понимать, что ты... ты... Что ничего хорошего ты придумать не можешь. Ты — черный, и не только снаружи. Что только Лада в тебе нашла!
— О, многое, — спокойно сказал я. — Во-первых, я мягкий, пушистый, приятный для прикосновения. Я мелодично мурлычу, я прекрасный собеседник, потому что умен и образован. Кроме того, я обладаю магическими способностями, и потому являюсь соратником и помощником Лады в ее труде. Я развлекаю ее, когда она скучна, утешаю ее грусть, разгоняю тоску и составляю компанию ее веселью. Шерсть моя пахнет приятно или не пахнет никак. Кроме того, я красив, и своим внешним видом услаждаю ее взор. Список моих достоинств можно продолжить.
— О, — зарыдал он, совсем как герой какого-нибудь из сериалов, столь любимых нашим Домовушкою, — зачем, зачем ты переступил этот порог! За что мне такая мука! — и слезы вновь обильно оросили его белую шерсть.
— Это не я. Это была судьба, — сказал я. Я и в самом деле так думал.
Но — правду говоря — я несколько не то, чтобы раскаивался, но все же немножко сожалел о случившемся. Мне было жалко Пса, и жалко праздника, который грозил не получиться, а — самое главное — месть исполненная оказалась совсем не такой приятной, как те мстительные мечты, которые я лелеял в течение последних дней. Пожалуй, если бы можно было повернуть время вспять... Но нет! Ведь тогда бы я не узнал того, что узнал: что месть не так сладка, как кажется, и что иногда стоит пожертвовать своими желаниями, чтобы не портить окружающим настроения. А что настроение было испорчено, я легко убедился, когда мы все уселись за праздничный стол.
Г Л А В А Д В А Д Ц А Т Ь П Е Р В А Я,
п р а з д н и ч н а я
Заздравную чашу до края,
до края нальем...
Песня
К одиннадцати часам основные приготовления были завершены.
Праздничный стол был накрыт на полу, на большой белоснежной скатерти. Домовушка (я ему помогал) симметрично расставил блюда с закуской, бутылки с напитками, приборы и салфетки. Пироги с грибами, с капустой, с вареньем уже вынуты были из духовки, в которой разогревались, и, пока что накрытые чистыми вышитыми полотенцами, испускали умопомрачительный теплый дух. Испоганенная Петухом колбаса была кое-как обработана Домовушкою и ожидала своей участи — быть поджаренной в растопленном сливочном масле, с луком и зеленью петрушки, и увенчать стол в качестве главного блюда. Вазы с апельсинами, мандаринами, яблоками, орехами и конфетами на скатерти не поместились, поэтому Домовушка пока что расставил их по углам комнаты.
Аквариум с Рыбом мы перенесли в комнату и установили на тумбочке таким образом, чтобы он мог смотреть вместе с нами телевизор и разделять с нами трапезу. Товарищ капитан Паук еще с утра переселился на елку и сплел себе уютную ажурную беседку. Беседка висела низко над нашим столом, так что Паук также был нашим сотрапезником.
Домовушка полюбовался столом и пригласил всех занять места. Я было направился в коридор — для того, чтобы наложить на дверь охранительное заклятие и сплести заградительную сеть, но Ворон остановил меня:
— Ты куда это?
— Ну, как же, — удивился я, — ведь почти уже одиннадцать!...
— Сегодня никаких заклятий не надо, — сказал Ворон. — Сегодня ночью нечисть и все враги наши лишены возможности перемещения. А в случае наложения заклятия нас не смогут посетить наши гости.
— А что, мы разве кого-нибудь ждем? — удивился я.
— А как же! — квакнул Жаб — он уже успел прискакать из кухни и даже слизнул уже немного сметаны из плошки с салатом из редиски и зелени. — Я в том году чуть не уписался от удивления...
— Жаб, Жаб, — укоризненно произнес Домовушка, покачивая головой. — Как не совестно, право слово!
— А что? Собрались одни мужики, так что в кои-то веки можно и поговорить по-человечески, — квакнул Жаб особенным своим — смеющимся — кваком.
— Ну, это еще как сказать, — церемонно и поджав губки, заметил Домовушка.
— А что, среди нас какая-то затесалась? А ну, мужики, признавайтесь, кто из нас бабской породы?
— Видишь ли, Жаб, — начал Ворон странно неуверенным тоном, — затруднительно, вообще-то, объяснить, однако есть среди нас некто, кто не совсем, как ты выражаешься, "мужик",— он произнес это слово жеманно и с французским прононсом, приблизительно так: "мюжжик", — но и не, как опять же ты выражаешься, "баба"... Среди сверхъестественных существ, видишь ли, это если не довольно распространенное, то, во всяком случае, не столь редкостное явление...
— То есть как это? — разинул от удивления свой широченный рот Жаб. — Не мужик, не баба? Гермафродит, что ли? Или это... как это... бисексуал?
— К сексу это не имеет никакого отношения, — сухо отметил Ворон и сдавленно кашлянул. Или каркнул. Или, может быть, крякнул. — Это имеет отношение только к полу.
— Импотент, значит, — высказал свою догадку Жаб.
— И не импотент. Эти создания, одновременно сочетая в себе мужское и женское начало, или, употребляя китайскую терминологию, воплощая одновременно и Ян, и Инь, не являются при этом ни мужчинами, ни женщинами, а неким конгломератом...
Жаб поперхнулся. Жаб плюхнулся на пузо. Жаб затарабанил лапками по полу. Жаб умирал от смеха.
— Я не вижу в этом ничего смешного, — еще суше, чем прежде, заметил Ворон. — Это природное явление. Такое же, каким является гермафродитизм. Но если гермафродитизм имеет отношение к размножению, то это явление, скорее, имеет отношение к способу существования. Эти существа... Они, видишь ли, не обоеполые, а как бы среднего рода. Например, ангелы. А также духи стихий. А также охранительные духи — лешие, водяные, домовые. Поэтому нашего Домовушку правильнее бы в третьем лице единственного числа именовать не "Он", а "Оно".
Тут с Жабом случился припадок. Он перевернулся на спинку и засучил лапками в воздухе.
— Ой, не могу!... — стонал он, — ой, держите меня!... Ой, щас сдохну!... Это ж надо!
Я не знаю, что так рассмешило нашего Жаба. Я, как и Ворон, ничего смешного в этом не видел. Впрочем — может быть в нормальном состоянии духа я бы иначе воспринял эту информацию, во всяком случае, проявил бы к ней больше интереса. Однако сейчас меня занимало совсем иное — Домовушка перестал со мной разговаривать.
Он принимал мою помощь в сервировке стола — но только принимал, и не давал мне никаких поручений. На мои вопросы типа "куда это поставить?", или "в какую тарелку это положить?", или "салат заправлять или пока не надо?" — он не отвечал, и не то, чтобы совсем игнорируя их, нет, он доставал и протягивал мне тарелку, чтобы я наполнил ее, или отбирал у меня блюдо и размещал в казавшемся ему удачном месте, или молча поливал салат сметаной... Молча — и при этом поминутно обращался к Псу с какой-нибудь просьбой, или с замечанием, или просто дотрагивался до него лапкой, проходя мимо, дотрагивался ласково и ободряюще. Я понял, что вопрос о том, кто виноват, он решил для себя не в мою пользу. Но колбасе — то есть ее наличию — он даже будто бы радовался, и безусловно огорчался поступком испаскудившего ее Петуха.
Ворон тоже словно не замечал меня — только один раз снизошел до замечания, уже мною упомянутого. Петух — ну, тот был не в счет, тот спал, сунув голову под крыло, и не очень переживал по поводу своего обжорства. Впрочем, его собственно никто и не винил — все понимали, что глупая птица не виновата по причине своей глупости. Жаб — вот кто общался со мной, как ни в чем ни бывало, но это было слабое утешение, скажу больше — и не утешением это было. Потому что "скажи мне, кто твой друг..." Не то, чтобы Жаб был мне (стал мне) таким уж близким другом. Просто заслужить одобрение от Жаба — не есть ли это скорее порицание поступка?
