Графиня Суровая

Мальчишка, получивший луидор, и сообщил, что охранник ушел. Как было упустить случай?

* * *

Варя даже не испугалась, когда к ней в ложу вперлись сразу три французских петуха. Теперь она понимала, почему символом страны стала именно эта птица. Павлинов просто не открыли на момент создания Франции, а то был бы французский павлин.

Вот, эти трое!

Разодеты так, что известный шоумен из ее времени умылся бы слезами. Он себе в хвост за месяц столько перьев не напихает! И у него стразы, а у этих натуральные бриллианты, или что там еще?

— Мадам Марэ, — заговорил самый разукрашенный, — позвольте представиться. Мое имя Антуан-Луи-Мари де Грамон, герцог де Гиш. Надеюсь, вы уделите мне время!

Обошел, гад, Варю, встал перед ней, заслоняя сцену, и этак ухарски склонился к ручке прелестной дамы.

Рука-то лежала спокойно, на коленях, Варя откровенно брезговала дотрагиваться до любого предмета в театре. А на коленях еще и сумочка.

А в сумочке — Муж. Который уж.

И которому надоело лежать просто так.

Рука шевельнулась, и уж шевельнулся, и полез из сумочки наружу.

И расстояние между носом ужа и носом блестящего герцога оказалось сантиметров тридцать. А уж еще пасть раскрыл и зашипел. Может, ему герцог лично не понравился, а может, он так сказал 'здрасте'. Кто ж его знает?

И кто мог подумать, что у такого блестящего офицера — такие фобии?

По театру понесся истошный визг, да такой, что Комеди Франсез замерла. Свинью режут?

Так не видно, вроде, свиньи-то?

Герцог шарахнулся назад, запнулся о бортик ложи — и вывалился спиной вперед прямо на сцену, продолжая визжать. Варя пожалела, что на ужа еще стразы не наклеила.

Ну, Наташа!

Французы замерли, не понимая, что происходит. А тут еще и Матвей вернулся.

Варя, недолго думая, достала ужа из сумки окончательно, поднесла к губам и поцеловала в нос. Кто-то упал в обморок.

Один из вошедших в ложу побледнел, второй попятился, Варя повесила ужа себе на шею.

— Прости меня, о царственный змей! Недостойный, оскорбивший тебя своим поведением, уже более не повторит своего поступка. — И уже громко, для публики. И для актеров, которые даже играть прекратили — небывалое дело. — Дамы и господа, не бойтесь, священный змей фараонов никогда не обидит невиновного.

И развернулась к двери.

Надо уходить.

Матвей помог, вернулся, и вытащил одного из французов, как репку с грядки, за шкирку. Второй оказался умнее, влип в стену и постарался притвориться деталью интерьера. Занавесочкой такой, беленькой. И крестился подозрительно часто.

Ничего, ему полезно подумать о своих грехах.

Варя еще ему многозначительно пальцем погрозила, сверкнул перстень в виде кобры с алыми глазами. И вышла.

Выдержки хватило пройти по коридору и даже дойти до кареты. А там уж...

— ГОНИ!!!

* * *

Дома, конечно, было смеха...

Наташа честно созналась, что хотела показать ужу — театр. Она не подумала...

Матвей сознался, что только на минутку, по зову души... ну, не может он поступать, как местные! Что он — свинья, в доме гадить?!

Варя посмеялась, ну и порадовалась, что все остались живы. И быстренько распихала братика.

— Ну-ка! Андрей, быстро, пишем заметку, о смертоносной египетской кобре, которую выбрала Клеопатра, чтобы уйти из жизни! Красиво пишем, стараемся, и бегом! Париж должен знать нашу версию событий!

Так на следующий день и вышло.

Клиенты опять хлынули потоком.

Слухи пошли...

И что герцог де Гиш решил изнасиловать гадалку прямо в ложе.

И что та на него десяток кобр спустила, и те поползли на сцену и долго шипели на негодяя.

И что мадам Изида вообще девушка,. Потому как служит богам и ей ни с кем нельзя, кроме змей... за это Варя кое-кому бы точно хвост оторвала! Но...

Репортеры!

И этим все сказано!

Главное-то что? Что клиенты опять хлынули рекой, и платили щедро. А герцог провалялся дома три месяца со сломанной ногой, которая еще и срослась неудачно. Впрочем, его точно жалко не было. Все равно на гильотине окажется. Наверное. Многие там оказались...

* * *

— Маменька, я письмо получила, от Наполеона!

— И что он пишет?

Варя тоже письмо получила, но от Григория. А Наполеон написал Андрею Ивановичу, и вот, как оказалось, Наташе.

— Держи, — Наташа протянула письмо, и Варя взяла его. Потом у дочери будут свои тайны... ах, слов нет! Не рожала, даже любовника не завела в той жизни, а в этой и жена, и мать, и чуть ли не в разводе! Иди, отвечай, за чужие грехи!

Но Наташа-то в этом не виновата!

Вот если говорить о младшем сыне, которого Варя оставила в Швейцарии, она о нем особо не тосковала. Ну, не проснулось в ней такого уж материнского инстинкта, чтобы ах и ух!

Кормилица кормит, нянька нянчит, чего еще надо?

Ребенок сыт, одет, доволен... работы модных психологов, которые пишут о материнстве, Варя просто не успела прочитать. Ее это вообще не интересовало, в той жизни она детей раньше тридцати и не завела бы.

К Наташе она привязалась, почему нет?

Симпатичная девочка, умненькая, ласковая, боевая, как такую не полюбить?

К сыну... да она даже и не осознавала толком, что это — ее сын! А Наташу и опекала всерьез, и учить старалась, и вообще...

Ее дочери считай, взрослый парень пишет? А о чем?

Но письмо было вот именно, что ни о чем серьезном.

Наполеон рассказывал, как вернулся в полк, как проходят маневры, написал пару забавных случаев, рассказал о де Вальере и Грибовале, сетовал на консервативность первого и одобрял систему второго. Обычное легкое письмо, такое можно написать кому угодно.

Кажется, Наполеон просто не представлял, о чем говорить с девочкой, вот и писал, что в голову взбредет.

— А ты ему ответ написала? — коварно спросила Варя.

— Конечно!

Ответ тоже попал в руки Варе, и та за голову схватилась.

Дочь своего отца!

Вот как хотите!!! Но это наследственность!

Наташа интересовалась калибрами, сетовала, что пушки, наверное, тяжелые, и везти их трудно, интересовалась, могут ли они вести огонь картечью...

Опять-таки, это письмо мог написать любой нормальный... да!

Мальчишка!

Не девочка, которой полагалось быть нежной и трепетной, а от слова 'пушка' падать в обморок! И уж точно не думать, чем лучше отчистить нагар в стволе пушки.

— Наташа, кажется, я плохо на тебя влияю.

— Почему, маменька?

— А вот представь себе, как такое письмо прочитали бы в Смольном?

— Сдохли бы, — со всей прямотой высказалось нежное дитятко.

Варя захохотала.

— И пусть бы их!

— Интересно, что они папе сказали, — погрустнела Наташа.

Варя обняла дочку и поцеловала в голову. Прямо в макушку.

— Не знаю. Но мы это потом выясним, когда окажемся дома.

— Это еще не скоро будет...

— Года через два — три, — кивнула Варя. — Но иначе никак. Потерпишь?

— Мама, мне тут хорошо. Вот папеньке я написала бы, но куда писать? Он же отбыл к месту службы, а куда? Не знаю...

Варя тоже развела руками.

Узнать это можно только в России, а как туда попадешь? Пока — никак!

Оставалось только ждать. А пока...

— Пиши Наполеону. Пусть он знает, что у него здесь есть друзья. И я от себя записочку вложу, хорошо?

— Конечно. А о чем?

— Напишу, что он может приезжать к нам в любое время. Ты знаешь, он небогат. Деньги не возьмет, но подкормить его, приодеть... нам это ничего стоить не будет, а ему — помощь. Только так, чтобы он этого не понял.

Наташа кивнула.

— Да, мам. А почему ты так?

— Потому что мы в ответе за тех, кого приручили.

— Да?

Сказку про маленького принца Сент-Экзюпери должен был рассказать только через сто пятьдесят лет. Но Варя махнула на это рукой и кивнула дочери на диван.

— Сказка такая есть. Я тебе ее не рассказывала?

— Нет.

— Тогда исправимся. Слушай...

* * *

Милая моя Суворочка!

Сейчас нахожусь я в крепости Кинбурн, что в устье Днепра.

Здесь у нас тепло и уютно, птицы поют, не поверишь, какого я жука намедни видел! Усы, что у того паши турецкого! Так и лезут, так и ползут, негодяи!

Неспокоен нынче турок, но ты не переживай. Помолись за меня и знай, честь моя и жизнь моя для отечества, а любовь моя вся для тебя, без исключения.

Как твои дела, благополучна ли ты?

Не жалуется ли матушка твоя Софья Ивановна?

Как твоя учеба?

Расскажи мне о своих подружках, будь любезна? Представляю как ты повзрослела, какой красавицей становишься. Как мечтаю я побывать на твоем первом балу. Верю, что растешь ты скромной и достойной барышней.

Богородица да благословит тебя.

Любящий тебя отец.

* * *

Мадемуазель Мари показала письмо матери.

Софья Ивановна вздохнула.

— Нет, пока еще рано.

— Маменька, но когда мы напишем ему, что Наташа умерла от болезни?

— Я думаю, уже скоро. Но вот прямо сейчас... нет, нам это не подходит. Нам нужно, чтобы он был или рядом, или после войны, нам-то надо, чтобы ты его зацепила покрепче, чтобы он приехал сюда, к тебе...

— Надоело!

— Терпи. Ежели ему сейчас про дочь написать, то тебе он точно отвечать перестанет! Ему зачем тогда? А война впереди, турок опять злобен, вот пойдет генерал на войну, да и голову сложит, или еще какую глупость учинит!

С этим Мари была согласна. Но...

Нигде ж не сказано, что этого и так не случится! И не настолько она Суворова зацепила, чтобы уж очень-очень... скорее, ее письма целительны для мужской гордости. Ну, и про дочь ему интересно.

Это она матери и сказала.

Ответом ей был взмах изящной руки.

— Какая разница? Главное — результат!

И с этим тоже было не поспорить.

— Поручик Зарецкий за мной тоже ухаживает.

— Мария, ты дура! Поручик... что с него? Только что красивый мундир? Возьми его в любовники, ежели захочешь, но замуж надо выходить за человека богатого!

Мария кивнула.

Тут она была согласна с матерью, но...

Но!

Ждать человека вообще очень тяжело, даже если ты его любишь. А если просто хочешь попользоваться, то он невольно вызывает злость, раздражение... как он вообще может где-то шляться, когда он тебе нужен тут!?

Отвратительное поведение!

— Я напишу ему, маменька. И от Наташки, и от себя...

— Вот и пиши, да понежнее. Ежели б тобой кто побогаче увлекся, но тянет же к тебе всякую голытьбу!

Мари скрипнула зубами.

Ну... тянет! Но она же в этом не виновата, так само получается!

Нечестно!

— Маменька, я...

— Пиши, Мари. Пиши. Пусть генерал будет у нас в кармане, а там — посмотрим!

* * *

Александр, друг мой!

Простите, что называю вас так, в моем сердце вы близкий мне человек!

Читаю ваши письма, и так ярко все описано, что представляю я себе и громадный Днепр, словно живой, и чаек, и синеву его волн, сливающуюся с синевой неба, и золото солнца, и отблески его на песке.

Мне кажется, в душе вы настоящий поэт и романтик, простите за столь неуместную откровенность. Пером вы владеете столь же талантливо, как и клинком.

Прошу вас, расскажите что-нибудь еще?

Ваши письма скрашивают нашу жизнь в сером и дождливом Петербурге! Радуют и заставляют улыбаться. Жаль, что они так редки, но я понимаю, вы не можете писать чаще.

Наташенька — настоящее солнышко. Словно ее отец, она всех очаровывает, она сама живость, грация и обаяние. Девочка невероятных достоинств и поистине небесной душевной чистоты. Умница и талант!

Ей так легко даются языки! А как замечательно она пишет! Когда-нибудь муж будет ей гордиться, девочка — настоящее украшение Смольного!

Поберегите себя, Александр!

Верю, вы разобьете врага и вернетесь с победой, а мы будем сочинять в вашу честь оды и дарить героям цветы. А пока будем молиться за Вас!

И я и Наташа.

Искренне ваша. М-ль Мари.

* * *

Милый папенька!

У меня все хорошо!

Я учусь, нашла себе новых подруг, особенно мы подружились с мадемуазель Мари. Она столько мне рассказывает! Мы с неф вместе ходим в храм, молимся за тебя. Она была из протестантов, но сейчас перешла в православие. Она такая умница!

Мадемуазель Мари научила меня вышивать, так что я пришлю тебе собственноручно вышитый платок!

И буду молиться за тебя, папенька.

Возвращайся к нам с победой!

Любящая тебя дочь, Наташа.

Мари поставила маленькую кляксу и сморщилась.

Переписать?

Ничего, и так сойдет! Вот мужчины! Сколько ж с ними сложностей!

Но деньги и власть в их руках! Даже императрица, и та... стоит у нее завестись фавориту, как к тому в приемную начинают выстраиваться очереди просящих! И Екатерина прислушивается!

Как же повезло этой немке попасть в случай!

Невероятно повезло!

Зависть полоснула, да и отступила. Мари тоже постарается ради своего везения!

Мадам Мария Суворова!

Нет, не так!

Генеральша Суворова!

Красиво? А главное — сытно и спокойно. Ради такого можно и пару писем отправить, и платок вышить, словно бы от мерзкой девчонки... куда, ну куда она делась?!

Вот ведь!

Погибла, конечно, давно, но сколько вреда причинила!

И не жалко! Поделом ей! Вот!!!

* * *

Ко второму акту драмы 'Дай денег, денег дай, денег дай!' Варя подошла серьезно.

Даром она, что ли, сидела тут с картами и всем гадала?

И практически каждому говорила, что он может разбогатеть — или стать еще богаче.

А еще приглядывала двух-трех человек для своей акции.

Высший свет неоднороден. Кто-то богаче, кто-то беднее, вторые-третьи сыновья, как правило, сидят с голым тылом, а денег-то хочется!

В свете нужно и одеваться, и украшениями блистать, и в карты играть, и ставки делать, и выезд, и слуги, и ливрея... фиг его знает, зачем нужно столько всякой глупости, но Варя и не собиралась это понимать. Это как у новых русских в девяностые.

Принято — красный пиджак и золотая цепь?

Так от пиджака пожарники будут шарахаться, а цепи любой мастифф позавидует!

Принято тут — карета, золото и прочее?

Хорошо! Главное, что на это нужны деньги, много денег, регулярно а взять их неоткуда. И тут...

Только у нас!

Только для вас!

Хотите купить акции золотых рудников на Аляске?

Прибыль — сто процентов, выдается раз в квартал. Только — тсссссс! На всех — не хватит!

Варя била точно в цель.

Про Аляску, золото и рудники все читали.

Обоснование было готово.

Роджер Уэбб привез все.

Карты, журналы, самородки, меха Варя купила в России, справедливо полагая, что песец — он и там, и тут песец, а отличить аляскинского от чукотского... такое себе предприятие. Если она географию помнит, там эти песцы в определенное время года на все границы хвост кладут.

Песец, много, пара волков, рысь и даже белый медведь. Дорогой, как сволочь, но овчинка выделки стоила!

Варя надеялась все отбить.

Да, ей придется еще год просидеть в этой Франции, время от времени выезжая куда-то отдохнуть, но... деньги!

Проблема была с собаками, но Варя решила и ее. Как выглядят маламуты, она примерно представляла. А в остальном...