Прозрение богов

Она ожидала гнева, немедленного возмездия. Но вместо этого её доставили в её же личные покои в Твердыне. Дверь заперлась с тихим щелчком, означавшим высшую степень изоляции. Никакого допроса, никакого суда. Тишина была оружием, а ожидание — пыткой.

Прошло несколько часов, измеряемых лишь ровным гулом корабельных систем. Затем дверь открылась. На пороге стоял не отряд стражи и не Айэт Найрами с обвинениями. Стояла Хьютай.

Она вошла бесшумно, неся два кубка, как в тот раз. Но на этот раз её лицо было печальным, а глаза избегали встречи с взглядом Аютии.

— Он знает, — тихо сказала Хьютай, ставя кубок на стол. — Он всё знает. Ты не просто ослушалась. Ты поставила под сомнение основу его власти. Монополию на истину. Это... неслыханно.

— Я поставила под сомнение цену этой истины, — отозвалась Аютия, не дотрагиваясь к напитку.

— Для него это одно и то же! — в голосе Хьютай впервые прозвучала отчаянная нота. — Ты думаешь, он тиран, наслаждающийся властью? Нет. Он... инженер, видящий вселенную как систему с ошибками. И эти ошибки надо исправлять. Любой ценой. Твой поступок — не мятеж в его глазах. Это — критический сбой в алгоритме управления. Сбой, который нужно устранить.

— И как он планирует это сделать? Стереть меня? — спросила Аютия с ледяным спокойствием, которого не чувствовала.

Хьютай покачала головой, и в её глазах блеснули слезы.

— Нет. Он не психопат. Он будет действовать по протоколу. Он созывает Совет.

Аютия застыла. Совет. Это слово прозвучало как приговор. Совет Эха — протокол, использовавшийся в поздней Файау для разрешения фундаментальных противоречий между файа. Это не был суд. Это был процесс, в котором сталкивались не аргументы, а сами матрицы сознания. Проигравшая сторона... перезаписывалась. Ассимилировалась победившей логикой.

— Он не хочет наказать тебя, — прошептала Хьютай. — Он хочет убедить тебя. Или... убедить себя, используя тебя как полигон. Он сомневается, Аютия. Впервые за все эти годы. Твой поступок посеял в нем... сомнения. И он хочет устранить его самым радикальным из возможных способов — доказав свою правоту в чистом поле ментальной битвы.

У Аютии похолодело внутри. Физическая смерть, стирание — это было страшно, но понятно. Совет Эха был... чем-то иным. Это была борьба за саму её сущность, за каждую мысль, каждую память, каждую частицу того, что она считала собой.

— Когда? — спросила она голосом, в котором не дрогнул ни один мускул.

— Скоро. Готовься.

Хьютай вышла, оставив её наедине с нависшей над душой бездной. Аютия подошла к огромному иллюминатору, за которым висел синий шар Сарьера. Там, внизу, в пыльной деревне, старик хранил свой поющий камень. Там доктор Тор пытался достучаться до разума своих студентов. Там "Когти Свободы" поднимались из пепла.

Она больше не была Наблюдателем. Она стала участником борьбы за будущее этого мира. И цена проигрыша в этой игре была несоизмеримо выше.

Она закрыла глаза, отбрасывая страх. Вместо этого она начала собирать в уме все те хрупкие, иррациональные образы, которые видела недавно: отчаяние в глазах мятежников, упрямство Тора, тихое достоинство старейшины... Она копалась в своей памяти, выискивая не доказательства эффективности контроля, а следы той самой "человечности", которую они так старались подавить.

Она готовилась к бою, где её оружием должны были стать не скорость лассо и не боевая выучка, а память о том, как пахнет дождь в красной пустыне, как дрожит голос у человека, защищающего последнее, что у него есть, и как выглядит надежда на лице обреченного.

Совет Эха должен был стать полем битвы за душу Сарьера. И её собственную. Исход был неизвестен. Но впервые за долгие века холодного служения Аютия Хеннат чувствовала, что сражается за нечто настоящее.

Совет Эха был созван в самом сердце Твердыни, в помещении, известном как Зеркальный Зал. Здесь стены, пол и потолок представляли собой идеальные отражающие поверхности, создавая иллюзию бесконечности, уходящей во все стороны. В центре зала на небольшом возвышении стояли два кресла, обращенные друг к другу. В них должны были воссесть две сущности, чье противоречие угрожало целостности системы.

Аютию ввели в зал. Её браслеты сняли, но она чувствовала, как мощные поля зала сканируют каждую нейронную связь, каждую квантовую функцию её сознания. Напротив нее, уже ожидая, сидел Вэру. Но это был не тот Вэру, которого она знала. Его форма казалась менее плотной, почти прозрачной, а глаза светились холодным, безличным светом квантового процессора. Это была его сущность, очищенная от всего личного, его разум, сведенный к чистой логике управления.

Он не смотрел на неё. Он смотрел сквозь неё.

— Начинаем, — прозвучал его голос, исходящий не из гортани, а из самого пространства. — Протокол Совета Эха активирован. Цель — разрешение парадокса: эффективный контроль против энтропии свободы. Докажи несостоятельность моего базового тезиса. Или... исчезни.

Зал вокруг них ожил. Отражения зашевелились, и вместо бесконечных копий самой себя Аютия увидела... сцены. Первая проекция: мир без Вэру.

Она увидела Сарьер, каким он был до прихода Твердыни. Ядерные грибы, поднимающиеся над городами. Империи, превращенные в тюрьмы. Люди, истребляющие друг друга в бессмысленной кровавой бойне. Хаос был абсолютным, страдания — всеобщими.

— Это — исходное состояние системы, — голос Вэру был спокоен, как тиканье часов. — Свобода, которую они так жаждут, есть не что иное, как путь к самоуничтожению. Твой старик с камнем умер бы в агонии, задолго до того, как смог бы передать свои сказки.

Аютия чувствовала ужас этих образов, но она была готова.

— Ты показываешь им худшую версию их самих, — сказала она, и ее голос, к её удивлению, звучал твердо в этой бесконечности. — Ты не дал им шанса подняться из пепла самостоятельно. Ты подменил их путь своим. Ты отнял у них право на ошибку, а значит, и на рост.

Вторая проекция: мир по плану Вэру.

Сцены сменились. Идеальные города. Люди, лишенные тревог. Дети, изучающие мифологизированную историю. Нищеты, войн, болезней не было. Но не было и чего-то... другого. Не было огня в глазах у доктора Тора. Не было того тихого достоинства у старейшины. Была лишь пассивная, благостная покорность. Улей.

— Это — моя цель. Стабильность. Минимальная энтропия. Максимальная эффективность, — сказал Вэру. — Страдание устранено. Навсегда.

— Ты устранил не только страдание, — парировала Аютия. — Ты устранил сострадание. Мужество. Надежду. Ты вырезал из них всё, что делает их людьми, и удивляешься, что они ищут обломки своего прошлого в колодцах! Ты подарил им рай, но выжег из них душу!

Ее слова, казалось, ударили по самой структуре Зала. Отражения задрожали.

Третья проекция: альтернатива.

И тут Вэру обрушил на неё главный аргумент. Он показал не прошлое и не настоящее, а будущее, где файа улетали. Миллионы возможных линий. Миллионы сцен, смоделированных с безупречной точностью. В 99.9% из них Сарьер неминуемо скатывался к хаосу, часто — ещё более жестокому, чем прежде. Мятежники, придя к власти, устанавливали свои тоталитарные режимы. Идеалисты вроде Тора оказывались раздавлены или обращены в прислужников тиранов. Деревни с их "поющими камнями" стирались с лица земли в междоусобных войнах.

— Видишь? — голос Вэру впервые прозвучал с оттенком чего-то, похожего на усталость. — Их природа неизменна. Мой путь — не садизм. Это — единственно возможное решение. Минимальное зло.

Аютия закрыла глаза, отгораживаясь от этой безысходной статистики. Она не могла оспорить его логику. Она могла противопоставить ей только одно.

Она собрала воедино все те мимолетные, хрупкие впечатления, которые собирала веками. Она не стала проецировать образы. Она проецировала ощущения.

Запах дождя на песке после долгой засухи.

Дрожь в руках матери, впервые видящей здорового ребенка благодаря файской медицине — и слезы благодарности в её глазах.

Ярость мятежника, сражающегося за призрак свободы.

Упрямство ученого, ищущего истину.

Тихий шепот старика у костра: "Мы помним, что были гончарами".

Это не были аргументы. Это были обрывки жизни. Настоящей, не приукрашенной, полной боли и радости, ужаса и надежды.

— Ты прав, — тихо сказала она, открывая глаза и глядя на его сияющую форму. — Твой путь эффективен. Он спасает от страданий. Но он спасает их для... чего? Для вечной, бессмысленной стагнации? Ты боишься их хаоса, Вэру. Но я... я начала бояться нашей тишины.

Она вложила в эти слова всё, что у нее было. Не логику, а эмоцию. Не расчет, а веру. Веру в то, что даже в 99.9% провала есть тот самый 0.1% шанса на что-то большее. На то, что люди однажды смогут подняться к звездам сами, без костылей их технологии.

Вэру замер. Его сияющая форма колебалась, мерцала. Его безупречная логика впервые столкнулась с чем-то, что не имело алгоритмического решения. С парадоксом, который нельзя разрешить вычислениями.

— Это... иррационально, — произнес он, и его голос впервые дрогнул.

— Любовь — иррациональна, — ответила Аютия. — Жажда свободы — иррациональна. Искусство — иррационально. И именно это делает их живыми. А мы... мы становимся всего лишь совершенными машинами по консервации трупа.

Вэру медленно поднял руку, и Аютия приготовилась к тому, что его сознание поглотит её, перезапишет её сущность. Процесс Совета должен был завершиться победой одной из логик.

Но его рука не завершила начатого жеста. Он просто смотрел на неё. И в его безличных глазах, в самых их глубинах, она увидела не гнев, не торжество, а... щемящее, бесконечное одиночество бога, обреченного вечно нести бремя своих творений, не понимая их.

— Сбой системы... — прошептал он. — Невозможно... разрешить...

Зеркальный зал дрогнул. Отражающие поверхности потрескались, словно лед. Бесконечность рухнула.

Аютия очнулась в своих покоях, одна. Ни Вэру, ни робостражей. Её сознание было цело, её память нетронута. Она подошла к иллюминатору. Сарьер висел в черноте космоса, безмолвный и загадочный.

Она не знала, что произошло. Победила ли она? Проиграла? Или Совет Эха завершился безрезультатно, оставив парадокс неразрешенным?

Но она знала одно. Война за душу Сарьера не была выиграна. Но она и не была проиграна. Она продолжалась. И она, Аютия Хеннат, бывший Наблюдатель, отныне была в её центре. Не зная, что ждет её завтра, она смотрела на планету внизу и чувствовала не тяжесть долга, а странную, тревожную легкость неизвестности.

Тишина, последовавшая за Советом Эха, была звенящей и многослойной. Никакого официального вердикта. Никакого наказания. Аютии вернули доступ к системам Твердыни, но её функции Наблюдателя были приостановлены. Она оказалась в подвешенном состоянии — не заключенная, но и не свободная, не отстраненная, но и не действующая. Самый страшный исход — неопределенность.

Её первым посетителем стал Найте Хааргаай. Защитник вошел в её покои с привычной ему прямой выправкой, но его обычно каменное лицо было омрачено тенью некоторой недосказанности.

— Движение Твердыни стабилизировалось, — отрывисто доложил он, глядя куда-то мимо неё, на звезды в иллюминаторе. — Мы вернулись на геостационарную орбиту над центром суперконтинента.

— Это всё? — сухо спросила Аютия. — Ни слова о Совете? О моем новом статусе?

Найте на мгновение встретился с ней взглядом, и в его глазах она прочла не осуждение, а нечто более сложное — воинское недоумение перед лицом непонятного приказа.

— Сверхправитель удалился в свои покои. Он не передавал распоряжений. Система функционирует в автономном режиме по заранее утвержденным алгоритмам. Твои полномочия... заморожены до его решения.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Твой поступок в деревне... был не по уставу. Но он... имел определенную логику. Полевая логика, — произнес он и, резко развернувшись, вышел, оставив Аютию в раздумьях. Даже железный Защитник чувствовал шаткость почвы под их ногами. Раздор в семье.

Следующей пришла Хьютай. Она вошла без приглашения, её лицо было бледным от бессонницы.

— Он ни с кем не говорит, — прошептала она, опускаясь на кресло. — Он в аналитическом трансе. Он пересчитывает все модели, все прогнозы. Ты сломала его главный инструмент — уверенность. Он впервые столкнулся с проблемой, у которой нет вычислимого решения. Оставить этот мир — значит предать всё, что мы тут построили. Остаться... без конца консервировать труп. Это тоже... нелогично. Бессмысленно.

— Что будет теперь? — спросила Аютия.

— Не знаю. Возможно... он найдет новый алгоритм. Возможно... — Хьютай замолчала, не решаясь высказать самую страшную и самую опасную мысль вслух. Возможно, их бог просто... сломается. Возможно, изменится.

Прошло три дня. Аютия, лишенная своих обязанностей, проводила время в корабельной оранжерее, пытаясь найти покой среди светящихся цветов с погибших миров. Именно там её нашел Айэт Найрами.

Он появился бесшумно, как всегда. Его лицо было маской вежливого безразличия, но глаза, острые и проницательные, сканировали её с новой, жадной любознательностью.

— Наблюдатель, — начал он, и в его голосе не было ни гнева, ни одобрения, лишь холодный интерес аналитика, изучающего редкий феномен. — Поздравляю. Ты совершила то, что считалось невозможным. Ты внесла хаос в совершенную систему... и осталась цела.

— Я не стремилась к этому, — устало ответила Аютия.

— Самое интересное редко является результатом стремления, — парировал Айэт. — Это — следствие природы. Твоя природа, судя по всему, эволюционировала. Непредвиденным образом. И это заставляет... задуматься. Не только мы влияем на Сарьер. Он влияет на нас.

Он сделал паузу, глядя на причудливый синий цветок.

— Вэрy молчит. Но Вселенная не терпит пустоты. Пока он пересчитывает свои вероятности, реальность продолжает развиваться. Мятежники на юге, получив передышку, реорганизуются. Наместники провинций, не получая привычного ответа на свои запросы, начинают... своевольничать. Твой маленький акт неповиновения... запустил цепную реакцию. Хаоса.

— И что ты собираешься делать? — спросила Аютия, чувствуя, как в её груди замирает сердце.

— Я — Посланник, — он улыбнулся, и в этой улыбке было нечто хищное. — Моя задача — адаптировать волю Сверхправителя к меняющимся условиям. Если его воля сейчас — это молчание, то моя задача — интерпретировать его. И я интерпретирую это как... возможность для нового эксперимента.

Он подошел ближе, и его голос стал тише, почти заговорщицким.

— Он всегда управлял ими, подавляя их наихудшие проявления. А что, если попробовать управлять, направляя их лучшие? Их упрямство, их жажду знаний, их глупую, иррациональную надежду? Своего рода... контролируемая энтропия. Это куда более сложная задача, да. Но куда более увлекательная.

Аютия смотрела на него с отвращением и странным пониманием. Айэт не был стратегом, как Вэру. Он был тактиком, актером, мастером манипуляций. Кризис власти для него был не угрозой, а новым театром для приложения его талантов.