Немото показывала Бену различные предметы, которые она здесь собрала. Мадлен увидела несколько массивных металлических ящиков с торчащими проводами. Оказалось, что это пара мощных рентгеновских лазеров. — Источником энергии служит небольшая атомная бомба. При взрыве бомбы высвобождается поток рентгеновских фотонов. Фотоны движутся по длинным металлическим стержням. Таким образом генерируется мощный луч. По сути, энергия бомбы фокусируется...
Как выяснилось, это было экспериментальное оружие конца двадцатого века. Оно было разработано как вооружение спутников для перехвата межконтинентальных баллистических ракет.
— И сколько же гайджины заплатили нам за это допотопное барахло? — спросила Мадлен.
— Это не ваше дело.
Среда обитания, в которой мы будем жить, — еще один шедевр импровизации и экономии, — подумала Мадлен, — как и "Дружба-7", о которой она вспоминала с нежностью. Она была собрана из двух модулей — российского функционального грузового блока (ФГБ) и американского служебного модуля, — снятых со старой Международной космической станции НАСА. Служебный модуль был дополнен блоком астрофизических приборов.
Мадлен взяла Бена за руку в перчатке. — Мы должны дать имя нашему великолепному кораблю, — сказала она.
Бен задумался. — "Предок времени сновидений".
— Пойдемте, познакомитесь с чаэра, — сказала Немото.
Последний артефакт, стоявший на реголите, представлял собой резервуар — стеклянный куб. В нем находился полупрозрачный диск диаметром около метра, медленно плавающий в голубоватой от кислорода жидкости.
Это был инопланетянин: чаэра, обитатель системы черной дыры, которая была целью этой миссии. Чаэра были второй, после гайджинов, расой инопланетян, прибывшей в Солнечную систему.
Не считая, конечно, всех умерших в прошлом.
Бен шагнул вперед. Он коснулся стеклянных стенок аквариума рукой в перчатке. По чаэра пробежала рябь; она была похожа на ската. Мадлен стало интересно, не пытается ли она заговорить с Беном.
Она увидела, что у чаэра были глаза: четыре, равномерно расположенные по краям формы ската, с расширяющимися веками, которые попеременно открывались. Глаза, похожие на человеческие, смотрели на нее, глаза существа с другой звезды. Она вздрогнула от узнавания.
Через тонкую трещину в баке чаэра жидкость забурлила и закипела в вакууме.
— Вы должны понимать, что характер этой миссии немного отличается, — сказала Немото. — Вы отправляетесь в населенную систему. Похоже, что у чаэра есть технологии, но им не хватает космических полетов. Гайджины установили с ними контакт и начали торговые отношения. Чаэра запросили определенные артефакты, которые мы смогли предоставить. — Она хмыкнула. — Интересно. Похоже, гайджины действительно учатся у нас налаживанию элементарных торговых отношений. Возможно, раньше они просто присваивали или убивали.
— Убивали? — спросил Бен. — Ваше мнение о гайджинах действительно сурово, Немото.
— Что гайджины получают от чаэра в обмен на это? — спросила Мадлен.
— Мы не знаем. Чаэра спокойно проводят свои дни в служении своему Богу. И их требование, похоже, простое. Вы поможете им поговорить с Богом.
— С помощью рентгеновского лазера? — сухо спросил Бен.
— Просто сосредоточьтесь на науке, — устало сказала Немото. — Узнайте о черных дырах и о гайджинах. Это то, за чем вас послали. Об остальном не беспокойтесь.
Чаэра плыла, как расплавленное стекло, мерцая в свете Земли.
Бен Роуч, казалось, почувствовал ее настойчивость, ее страстное желание, чтобы время прошло поскорее.
Он предложил свозить ее в Австралию, чтобы показать места, где он вырос. — Нам следует немного восстановить связь. Как бы далеко мы ни уехали, все равно состоим из атомов Земли: камня и воды.
— Философия аборигенов? — спросила она с легким пренебрежением.
— Если хочешь. Земля дала нам жизнь, пищу, язык и разум, и заберет нас обратно, когда мы умрем. Ходят истории, что люди уже умерли, там, среди звезд. Их атомы не могут вернуться на Землю. И, наоборот, здесь есть гайджины.
— Ни один из гайджинов здесь не умер. — Это было правдой; три посла, с которыми она столкнулась на Кефалинии, все еще были там и действовали десятилетия спустя. — Возможно, они не могут умереть.
— Но если они умрут, то их атомы, не принадлежащие Земле, будут поглощены земными породами.
— Возможно, это справедливая сделка, — сказала она. — Нам следует расширить эту философию. Вселенная — это большая Земля; Вселенная рождает нас и забирает обратно, когда мы умираем. Все мы: люди, гайджины, все остальные.
— Да. Кроме того, нам есть чему поучиться.
— Ты пытаешься меня чему-то научить, Бен? Что можно увидеть в Австралии?
— Ты поедешь со мной?
Это займет время. — Да, — ответила она.
С воздуха Австралия казалась плоской, ржаво-красной, усеянной волнистыми песчаными дюнами, протянувшимися через весь континент, и сверкающими солончаками — остатками высохших морей. Это была выжженная, очень древняя земля; даже песчаным дюнам, как она узнала, было тридцать тысяч лет. Люди жили только в прибрежной полосе и в нескольких разбросанных поселениях в глубине материка.
Они прилетели в Элис-Спрингс, расположенный в засушливой части этого островного континента.
Когда они подлетели к аэропорту, она увидела современное сооружение: огромный белый глобус, другие здания. Среди строений она увидела характерные блестящие конусы посадочных аппаратов гайджинов. По пустыне на километры вокруг центральных сооружений протянулось новое серебристое ограждение.
Масштабы владения гайджинов здесь, в центральной Австралии, поразили ее. Казалось, что дни, когда гайджинов держали в хорошо охраняемом лагере на греческом острове, давно прошли.
Бен поморщился. — Это старый американский центр космического слежения под названием Пайн-Гэп. Раньше местные жители относились к нему враждебно. Говорили, что даже премьер-министр Австралии не знал, что там происходит. И местные общины аборигенов были возмущены, когда у них отобрали землю.
— Но теперь, — сухо сказала она, — американцы ушли. Мы не занимаемся космическими исследованиями, потому что у нас больше нет космической программы, которая этого требует.
— Нет, — пробормотал он. — И они отдали Пайн-Гэп гайджинам.
— Когда?
Он пожал плечами. — Кажется, сорок лет назад. — До его рождения.
Мадлен знала, что так было по всей планете. Всюду, где гайджины соприкасались с Землей, они постепенно, почти незаметно, вытесняли людей. И с каждым годом становилось все больше измученных беженцев, вынужденных покидать свои дома.
Открыто протестовали лишь немногие, потому что мало кто видел эту тенденцию. Немото права, — подумала она. — Гайджины пользуются тем, что мы живем недолго. Немото правильно делает, что пытается выжить, продлить свою жизнь, чтобы увидеть, что с нами делают.
Но Бен удивил ее. Оказавшись здесь и увидев все это, он утратил свою отстраненность, стал несчастным и злым. — Гайджины еще меньше заботятся о наших чувствах, чем европейцы. А мы были здесь до гайджинов, задолго до европейцев. Для нас они все — гайджины. Некоторые из нас бегут. Но, может быть, однажды они все уйдут, все эти чужаки, и мы сбросим с себя одежду фабричного производства и снова отправимся в пустыню. Как думаешь?
Самолет тяжело приземлился в облаке взметнувшейся красной пыли.
Элис-Спрингс — Бен называл его просто Элис — оказался унылым, захудалым городком с сеткой раскаленных улиц. Его главная улица называлась Тодд-стрит — мрачный участок асфальта, оставшийся с тех времен, когда здесь еще были лошади и коновязи. Теперь он словно перенесся сюда из какого-нибудь американского городка с его мешаниной баров, автоматов с газировкой и сувенирных лавок.
Мадлен рассеянно разглядывала витрины. Там были австралийские сувениры — чучела кенгуру и валлаби, футболки с принтами, книги и диски с данными, — но из-за близости к заповеднику Пайн-Гэп там продавались сувениры с символикой гайджинов: модели посадочных модулей и кораблей-цветков, а также анимированные паукообразные игрушечные гайджины, которые с жужжанием сновали взад-вперед по витрине. Но туристов, похоже, было мало: эта индустрия, пришедшая в упадок еще до первой поездки Мадлен в седловую точку, теперь практически исчезла.
Они остановились в неприметном отеле неподалеку от Тодд-стрит. Снаружи рос уродливый старый эвкалипт, пробившийся сквозь асфальт. У дерева были мелкие, жесткие на вид темно-зеленые листочки, а кора свисала со ствола огромными пепельно-серыми полосками. — Священный памятник, — мягко сказал Бен. — Он находится на пути "Сновидения Гусеницы". — Она не знала, что это значит. Автомобили СмартДрайв объезжали упрямое древнее дерево; когда-то, в те дни, когда люди водили машины, оно, должно быть, создавало опасность для дорожного движения.
Мимо неторопливо прошла пара детей — стройных, гибких, в темно-черной одежде, намазанные кремом от загара. Они смотрели на Бена и Мадлен так же пристально, как те смотрели на дерево. Бену, казалось, было странно неуютно под их пристальным взглядом.
Это потому, что он тоже иностранец, — подумала она. — Он слишком долго отсутствовал, как и я. Это место больше не принадлежит ему, не совсем. Это огорчало ее, но, как ни странно, успокаивало. Всегда есть кто-то, кому хуже, чем тебе.
Они остановились на ночлег.
В ее окно светила яркая луна. Жирные жуки роились вокруг ламп отеля, искрясь и шипя. Было так жарко, что трудно было заснуть. Она тосковала по простой и удобной замкнутой среде космического корабля.
На следующее утро они собрались в путешествие по стране — отправиться в буш, как выразился Бен. Он надел ботинки для пустыни, свободную майку, желтую каску и узкие зеленые шорты, которые он называл "коротышами". Мичер надела свободное пончо, широкополую светоотражающую шляпу и щедро намазала лицо и руки солнцезащитным кремом. В конце концов, она даже не заметит, как это свирепое солнце обожжет ее кожу.
Они взяли напрокат машину — массивный полноприводный внедорожник с огромными широкими шинами, уже покрытыми толстым слоем красной пыли. Бен загрузил в машину еду — "такер", как он ее называл, и воду — гораздо больше, чем, по ее мнению, могло им понадобиться. Вода была в больших прозрачных термоконтейнерах, которые назывались "эски" в честь эскимосов. На самом деле машина не заводилась, пока ее внутренние датчики не определяли, что на борту достаточно воды.
Дорога представляла собой прямую черную полосу асфальта — вероятно, умного бетона, — подумала она, — самовосстанавливающегося, рассчитанного на века без технического обслуживания. На ней не было ни одной машины, кроме их собственной.
Сначала она увидела заборы, ветряные мельницы, вокруг которых паслись коровы, и даже нескольких верблюдов.
Они проехали мимо поселения аборигенов, окруженного сетчатым забором. Там стояли лачуги с жестяными крышами и несколько центральных зданий, похожих на коричневые душные коробки: клиника, возможно, церковь. Повсюду бегали дети, мелькали их руки и ноги. Ветер гонял по земле мусор, кое-где виднелись осколки стекла.
Они не останавливались, Бен едва взглянул в ту сторону. Мадлен была потрясена увиденной нищетой.
Вскоре они выехали за пределы населенных пунктов, и вокруг не было ничего, кроме багровой земли и деревьев. Ничто не двигалось, кроме размытых теней от высоких облаков. Здесь было слишком сухо для земледелия и даже для выпаса скота.
— Суровое место, — зачем-то сказала она.
— Еще бы, — ответил Бен, пряча глаза за зеркальными очками. — И становится все суровее. По сути, оно вымирает. Но нам этого было достаточно. Думаю, мы не слишком истощили эту землю.
Это было правдой. После десятков тысячелетий проб и ошибок и тщательного накопления знаний аборигены научились выживать здесь, на земле, испытывающей недостаток питательных веществ и воды. Но здесь не было места для излишеств: не было устоявшейся социальной структуры, не было пророков или вождей, не было праздных классов, а их мифы были мечтами о миграции. И до прихода европейцев со слабыми, немощными и пожилыми людьми обращались жестоко.
На территории размером с континентальную часть Соединенных Штатов их было всего триста тысяч. Но аборигены выжили там, где это могло показаться невозможным.
Когда дорога пошла на подъем, Бен остановил машину и вышел. Мадлен оказалась в горячей, въевшейся в кожу пыли, ровном, плотном свете, тишине.
Она обнаружила, что идет по плато из песчаных холмов и осыпавшихся, выветренных оранжево-красных скал, красных, как Марс, — подумалось ей, — изрезанных глубокими сухими ущельями. Но здесь была трава, вернее, ее пучки, желтые и колючие; даже деревья и кустарники, такие как низкая местная акация с колючими листьями. Некоторые кусты казались недавно сожженными, и зеленые побеги росли на почерневших пнях. На ее взгляд, эти широко расставленные деревья и разбросанные пучки травы напоминали парковую зону, но эта земля была сформирована засухой и пожарами, а не западной эстетикой.
Бен, казалось, был в восторге от прогулки, он шел, широко шагая и заложив большие пальцы за лямки рюкзака. — Австралия — это место для тех, кто любит ходить пешком, — сказал он. — Это то, для чего мы, люди, приспособлены. Присмотрись к своему телу. Каждая его деталь, от длинных ног до прямой спины, создана для долгих-долгих переходов по суровым землям, пустыням и кустарниковым зарослям. Австралия — это та земля, для которой мы эволюционировали.
— Значит, мы эволюционировали, чтобы быть беженцами, — мрачно заметила Мадлен.
— Если хочешь, да. Глядя на толпу, которая, кажется, движется по спиральному рукаву, можно сказать, что это даже хорошо. А ты как думаешь?
По его словам, ходьба была основой Времени сновидений, аборигенного аналога Книги Бытия.
— В начале была только глина. И из глины создали себя Предки — тысячи Предков, по одному на каждый тотемный вид... Каждый тотемный предок путешествовал по стране, оставляя за собой следы из слов и музыкальных нот. И эти следы служили средством связи между самыми отдаленными племенами.
Мадлен слышала об этом. — Песенные линии.
— Мы называем их что-то вроде "Следов предков". А система знаний и законов называется Тьюкурпа... Но, да. Вся страна похожа на музыкальную партитуру. Вряд ли найдется хоть один камень или ручей, которые остались бы незамеченными. Мой "клан" — это не мое племя, а все люди моей мечты, будь то на этой стороне континента или на другой; моя "земля" — это не какой-то определенный участок земли, а торговый путь, средство коммуникации.
Основные сюжетные линии, по-видимому, проникают в Австралию с севера или северо-запада, возможно, через Торресов пролив, а затем пересекают континент на юг. Возможно, они представляют собой маршруты первых австралийцев, когда из Азии они пересекли узкий пролив ледникового периода. Это означает, что линии являются остатками следов, которые тянутся гораздо дальше, более чем на сто тысяч лет, через Азию и обратно в Африку.
