| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Конечно.
Варя побежала глазами по сухим газетным строчкам. Ах, как же не хватает двадцать первого века! Она бы сейчас и видюшки посмотрела, и в тик-ток залезла, и сорок разных мнений прочитала, еще бы и в каком-нибудь обсуждении поучаствовала. А тут...
Все скучно, буднично, остается надеяться только на свое личное воображение.
В начале июня 1794 года Дантон и его друзья были арестованы по постановлению соединённых комитетов и общественной безопасности.*
*— вообще, еще в апреле, но у нас он на пару месяцев больше прожил, ситуация уже поменялась. В реальной истории Робеспьер был в авторитете у толпы, а тут... время понадобилось, чтобы козу забыли. Прим. авт.
В кабинет к Варе медленно собирались и остальные, Митчелл щедро раздавал газеты.
— В шведском посольстве взял? — поинтересовался Тимофей.
— Там, да.
— А Ферзен что?
— Так на радостях с утра нажрался, что и до завтра может не проспаться.
Варя не удивилась. Мария-Антуанетта, этим все сказано.
Хорошая ли, плохая, умная, глупая... Ферзен ее любил. Себя забывал, а ее любил до безумия. И сына любит... никогда Ханс не простит себе, что не смог спасти любимую, не подхватил в седло, не увез... и на все плевать!
А вот эти комитеты он назначил ответственными за ее гибель. И не успокоится, пока Франция опять не станет монархией. В этом времени не принято жалеть врагов. Принято добивать их, а перед смертью еще и помучить. Правильно ли это?
Не Варе судить. Но Дантон свою гильотину точно заслужил. Пусть еще Робеспьер найдет там свою погибель. Хотя он, кажется, и так найдет... туда и дорога!
На гильотину тех, кто ее изобрел! Там им самое место!
Конечно, газеты не пишут о многом.
Не пишут, что Робеспьер с начала года копал под Дантона. Не пишут, что Дантон старался кое-как смягчать режим террора.
Зато написали, что Дантон хотел 'двинуться во главе вооруженной армии на Париж, уничтожить республиканскую форму правления и восстановить монархию'.
Что Дантон защищался, а человеком он был харизматичным, с громким голосом, и судей перекрикивал влегкую.
'Мой голос, — вещал он, — должен быть услышан не только вами, но и всей Францией...'
Голос — не услышали. Попросту приняли народное и демократическое решение — и заткнули обвиняемому рот. А что это он тут оправдывается?
Хотя... какая разница? Не оправдываешься — виновен. Оправдываешься — виновен. И дорога одна, на гильотину. В компании, конечно. Фабр д'Эглантин, Мари-Жан Эро де Сешель, еще кто-то... всех газеты не перечисляют.
Дантон и сам подставлялся. Если Робеспьер не воровал и жил почти аскетом (женщин не считаем, он им так и так ничего не дарил), то Дантон любил красивую жизнь. Гулянки, дорогую одежду, украшения... а во время революции это чревато.
За неделю и посадили, и осудили, и казнили.
Но Дантон держался молодцом, в отличие от многих. По дороге к эшафоту гордо держался в телеге проезжая мимо дома, где жил Робеспьер, заорал: 'Максимильен, я жду тебя, ты последуешь за мной!'.
Свидетельство палача Шарля Анри Сансона: 'Сначала на эшафот взошёл Эро де Сешель, а с ним и Дантон, не ожидая, чтобы его позвали. Помощники уже схватили Эро и надели ему на голову мешок, когда Дантон подошёл, чтобы обнять его, так как Эро уже не смог проститься с ним. Тогда Дантон воскликнул: 'Глупцы! Разве вы помешаете головам поцеловаться в мешке?..' Ещё нож гильотины не был очищен, как Дантон уже приблизился; я удержал его, приглашая отвернуться, пока уберут труп, но он лишь презрительно пожал плечами: 'Немного больше или меньше крови на твоей машине, что за важность; не забудь только показать мою голову народу; такие головы не всякий день удается видеть'.
Варя не сочувствовала ему. Но могла оценить мужество приговоренного. Она бы точно так не смогла, ей было откровенно страшно.
И словно во сне видится и эшафот, и гильотина, и палач рядом, и корзина, в которую с ужасающим стуком падают отрубленные головы... Варя содрогнулась, обхватила себя руками.
Был бы рядом муж — она бы сейчас обняла его и стало бы спокойнее. У Александра, конечно, куча недостатков, но рядом с ним спокойно — всегда. Он словно каменная стена.
— Пей, — в руку толкнулся бокал с вином.
Варя послушно осушила, закусила ломтиком ветчины, поблагодарила Тимофея.
— Не жалей их, барыня. Они сами это развязали. Все справедливо.
— Я не жалею... просто страшно, как представишь.
— А, это понятно. Но сейчас бояться ни к чему.
— А когда?
— Вот, как пойдем этот гадюшник чистить, а они шипеть и кусаться будут, там и... все одно, поздно уже бояться будет, чистить надо.
Варя хохотнула.
— Тимофей, думаешь, нам придется?
— А кому еще? Вон, Карл, его ж на трон надо, а кому этим заниматься?
— Нам опять, — вздохнула Варя. — Ты прав.
— Вот и давайте. Чтобы все было хорошо.
Варя выпила второй бокал.
Может, и правда? Будет?
А, лишь бы все живы были и здоровы, а остальное — решим. Они все вместе, они справятся... а Саши все равно не хватает.
Семья?
Да, вот так и получается, что семья... пусть разгонит ляхов и возвращается. Варя почему-то очень скучала. Да нет, не любовь, ну какая ей любовь? Просто почему-то мужа не хватает...
* * *
Суворов рассусоливать с поляками не собирался.
Какого-растакого? Вы, сволочи, бунтуете, а у меня семья, жизнь наладилась, жена и дети дома ждут!
Всех к ногтю!!!
Так что с ходу полководец и взял Кобрин. А чего он так хорошо тут стоит?
Поляки особо и не сопротивлялись.
Как ни орали паны, мол, москалей на ножи, но холопы бежать и помирать не спешили.*
*— орали-орали, из истории слова не выкинешь. Прим. авт.
У москалей оказались сабли, так что самые упертые мигом простились с руками, ножами и головами. А остальные бодренько сдались, делая вид, что их тут и не было.
И вовсе даже никто не бунтовал, все мы тут верные слуги короля и очень уважаем Россию вообще и императрицу в частности.
Суворов не поверил, и для закрепления результата через два дня разбил повстанцев у Крупчиц, а еще через три дня дошел до Брест-Литовска и повторил там.
Поляки разбегались вперед собственного визга. 'Бонапарта' особо и не требовалась. И так хорошо скакали! Хотя снарядов Суворов не жалел, понимая, что скупой платит дважды. Вон, пару лет назад он сюда не ездил, когда поляки бунтовали — и что?
И вот! Опять обнаглели!
Значит, надо сделать так, чтобы не мотаться в Польшу каждые три года. *
*— в реальности 15.09 Кобрин, 17.09 Крупчицы, 19.09 — Брест-Литовск. Что немного дает представление о качестве войска польского и его героизме. И шрапнель не нужна была. Прим. авт.
Заодно с Суворовым перешел в наступление и Ферзен. Нет, не тот, который швед, он-то остался в Петербурге. Это — лифляндская ветка семьи, и Иван Карлович России вот уж тридцать с лишним лет служил верой и правдой.
Даже не в наступление, Ферзен просто пошел на соединение с Суворовым, а тут Костюшко, который избыточно уверовал в себя, решил атаковать. Но — это тебе не безоружных резать в праздничные дни.
Вломили Тадеушу так, как он ни разу в жизни не получал, а самого еще и в плен взяли.
И сейчас Суворов с интересом разглядывал пленного поляка.
Ничего так, высокий, яркий... глазами сверкает. Не боится? А зря.
Орлов не просто так рядом крутится. Суворов бы, конечно, Костюшко в Петербург привез, но Алехан не даст. И матушка-императрица очень Александра просила к Орлову прислушиваться.
— Тадеуш, значит. И что ж тебе в Америке не сиделось, Тадеуш, чего ты сюда бунтовать приехал?
Костюшко выпрямился.
— Вы можете убить меня, но сломить польский народ вам никогда не удастся! Белый орел еще взлетит! И будет Польша от можа до можа...
Орлов оскалился.
— Белый орел, говоришь? Взлетит, говоришь?
А он ведь тоже — Орлов. Орел, да. Только не белый... не побелили? И не надо!
Во взгляде Костюшко появилась неуверенность. Видимо, он такого не ждал. Привык, что русские сразу не вешают, а потом и помиловать могут.*
*— в реальности эту пакость помиловал Павел 1й. А зря. Не впрок пошло. Прим. авт.
— Александр Васильевич, ты ж не против?
— Пользуйся, — щедро разрешил Суворов. -И вспомнив Варю, добавил. — Для хорошего человека мне бунтовщиков не жалко.
Орлову их тоже жалко не было, вот совпадение-то!
И чтобы не таскать за собой пленных, Алехан попросту и без затей распорядился одеть всех в белые рубахи, пришить сзади крылья — и перевешать зачинщиков за ноги на стенах замка.
А под стенами расстрелять каждого десятого из взятых в плен бунтовщиков.
Оставшихся отпустить, разъяснить, что так будет и со всеми остальными, и дать пинка под зад для скорости. Хотя пинки Алехан потом отменил — сапоги не отмоешь. И винить поляков было сложно, Орлов действительно был страшен. И видевшие его расправу потом еще долго орали от страха по ночам. Но все было честно.
Вы вырезали беззащитных, мы разбили вас, взяли в плен и имеем право на месть.
Ах, месть не украшает?
А настоящий мужчина украшений и не носит.
Так что 'полет белых орлов' в Польше стал с той поры нарицательным.
Лететь-то можно. А вот КУДА и КАК... и на кого наткнешься.
Может, Орлов и был неправ, но кто бы рискнул ему об этом сказать? А может, и был прав, отчего нет? Поляки-то разбегались вдвое интенсивнее! А это — экономия снарядов.
* * *
Камиль Демулен пришел в тот день домой рано.
Люси видела, что с мужем что-то не так, но спрашивать не стала — сам расскажет.
Вот уже несколько лет они жили в Англии, сначала им было сложно, потом стало попроще.
Кое-какие деньги были, Камиль устроился на работу, все же он был неплохим адвокатом, до того, как начал издавать журнал и бороться за свободу и равенство. Люсиль вела дом и возилась с малышом Орасом, а сейчас ждала второго ребенка.
Муж старался ее оберегать, но... как тут промолчишь, когда внутри все кипит? Да и Люси видела, что мужу плохо, конечно, она спросила, что случилось.
— Дантон... его больше нет.
— КАК?! — ахнула Люсиль.
И села в кресло, как стояла, схватилась за живот.
Дантон!
Боже мой, Дантон, который с самого начала был в самсой гуще революции, который побывал помощником прокурора Парижской коммуны, министром юстиции, членом Конвента, фактическим руководителем Комитета общественного спасения... и — мертв?!
Такого просто не может быть!
Жорж, в нем было столько жизни, столько ярости, столько огня!
— Люси?! — перепугался муж.
Люсиль уже взяла себя в руки, кивнула мужу на соседнее кресло.
— Я в порядке, дорогой, прошу, расскажи, что случилось? Отчего так? Несчастный случай? Возможно, что-то еще?
Камиль замотал головой.
— Нет, Люси. Все намного хуже... ты помнишь Робеспьера?
— Максимилиана? Да, конечно. Такой смешной, нелепый человечек... и еще тот случай с козой, да?
— Да. Мне написал Субербьель, ты знаешь, мы хорошо знакомы.
— Джозеф, знаю.
Люси действительно знала этого лекаря, который тоже оказался подхвачен бурным ветром революции. Одно время он даже давал ей советы по медицинской части, и неплохо разбирался в своем деле. Потом стал личным врачом Робеспьера, да и не только его.
— Жоржа обвинили в том, что он хотел двинуться во главе вооруженной армии на Париж, уничтожить республиканскую форму правления и восстановить монархию. Посадить на трон Людовика Семнадцатого.
— Что за бред!
— Конечно, бред, Люси. Но тем не менее — это сработало. Хотя на самом деле, Робеспьер просто хочет еще больше террора, а Жорж его не поддержал. Коротышка просто обезумел после той истории с козой, ему кажется, если он будет лить много крови, еще больше крови, над ним перестанут смеяться.
Люси фыркнула. Камиль вытащил жену из кресла, пересадил к себе на колени, и поцеловал в волосы.
— Не только Жорж, Люси.
— Кто еще?
— Де Сешель, Вестерманн, Филиппо...
Люси схватилась за мужа, словно за последний якорь в этом жутком мире.
— Камиль. Это же... мы бы тоже... да?!
Демулен не был склонен к самообману.
— Да, Люси. Я бы обязательно поддержал Жоржа, и результат — ты понимаешь. И я, и ты — мы бы оба оказались на эшафоте. Фабр д'Эглантин тоже, Шометт, и даже Франсуаза Эбер.
— Боже! И она тоже?
— Да, Люси. Если бы мы там остались, сегодня мы были бы уже мертвы.
Люси судорожно схватилась за живот. Внутри толкнулась малышка. Или малыш, но Люси казалось, что она носит девочку. С Орасом все было совсем иначе.
— Я... Камиль, мне так страшно!
— Я боюсь, мы никогда более не побываем в нашей любимой Франции. Я... я тоже умер там сегодня.
Люси понимала мужа. Даже слишком хорошо.
И это Камиль еще не рассказал ей подробностей, о том, как Фукье-Тенвиль убеждал судей приговорить Дантона.
— Кто более полезен для Республики, Дантон или Робеспьер?
— Робеспьер.
— Тогда мы должны гильотинировать Дантона.
О том, как де Сешель и Филиппо до конца сохраняли присутствие духа, как Дантон хотел попрощаться с другом, но палач не дал ему такой возможности. О том, как он утешал несчастного Лакруа, как мужественно принял смерть.
Он промолчал, чтобы не расстраивать еще более свою супругу. Рассказал, сколько мог, и как же это было страшно!
Субербьель предупредил друга, чтобы Камиль ни в коем случае не возвращался во Францию. И сам Джозеф тоже собирался уехать. Лучше уж вернуться к ремеслу хирурга, где-нибудь, на другом конце света, чем участвовать в этом безумии.
— Я согласна, любимый.
Камиль обнял жену.
Сегодня они потеряли многое.
Они потеряли родину, куда более не надеялись вернуться.
Потеряли веру в свои идеалы. Потеряли убеждения.
Но у них была их семья. И дети. И когда через пару месяцев на свет появится малышка, копия отца, Люсиль назовет ее Изидой.
Изида Демулен.
Они никогда более не вернутся во Францию. Камиль не солгал — смерть мечты тоже бывает весьма болезненной.
А когда дети подрастут, им расскажут о том, как их родители едва не погибли — по собственной глупости, доверчивости, наивности. В жажде справедливости и счастья для всего мира, они так и не поняли, что революция никогда и никого не сделала счастливым. Разве только тех, кто на ней наживается.
Для осознания им потребуются годы, и эти годы у них будут. И иногда будет сниться Камилю черный бархат, и карты на нем, и тонкая рука женщины, украшенная браслетами в виде змей — это ваша смерть, видите?
И скелет с косой, изображенный на карте, будет скалиться, и тянуть к Камилю руки. И лицо у него будет — Робеспьера.
Камиль будет просыпаться с криком, и Люсиль будет успокаивать его. А Робеспьер... а он свое получит!
* * *
— Они требуют продолжения войны.
Алехан Орлов хищно оскалился. Если требуют... получат! Кровью захлебнутся и зубами подавятся! У них! Требовать!
— Успокойся, — посмотрел на него Суворов. — Ясно же, народу эта война не нужна. А вот панам... они могут говорить от имени народа, но думать будут только о своем кошельке.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |