— Спасибо! — воскликнул я, и слезы все-таки прорвались на волю. — Я буду стараться! Я очень буду стараться!
— Ну, вот и ладненько. Ну, братцы мои дорогие, хозяева, пора нам с внукой и честь знать. Спасибо этому дому...
...И по комнате пробежал прохладный приятный ветерок, а Дед Мороз со Снегурочкой исчезли, и только издалека донеслось до нас их прощальное "До свидания!..."
Г Л А В А Д В А Д Ц А Т Ь Т Р Е Т Ь Я, в к о т о р о й
я р а с к у р и в а ю т р у б к у
Одна грамм никотина убивает лошадь.
Научный факт
— А почему они были вначале такие маленькие, а потом стали большие? — спросил я.
— А потому что вначале они были сразу в очень многих местах, — объяснил Ворон. — А потом они были только здесь, отдохнули и отправились дальше.
— Подарки раздавать?
— Ну, не только... — неуверенно сказал Ворон. И — о, чудо из чудес! — признался: — Я не очень хорошо знаю, чем они занимаются в новогоднюю ночь, и вообще каков их образ жизни. Это Бабушка с ними дружила, и Лада, конечно, тоже. Бабушка даже в гостях у них бывала, но никого из нас с собой не брала.
— В Лапландии?
— Не знаю. Бабушка просила меня не интересоваться этим вопросом, я и не интересуюсь, — сухо ответил Ворон. В переводе это означало: "Не суй свой нос куда не следует".
Я перестал совать свой нос, куда не следует, и вместо этого занялся трубочкой.
Нет, безусловно, курение вредит нашему здоровью. И Минздрав СССР не зря предупреждал, как теперь предупреждают Минздравы России, Украины и других стран СНГ: курить вредно!
Но...
Есть еще такая вещь, как положительные эмоции. Которые мы получаем не только от того, что полезно для здоровья, но и от того, что безусловно вредит нашему здоровью. Должен отметить, что второе чаще приносит нам положительные эмоции, чем первое.
Хотя в некотором роде я личность исключительная, из этого правила я себя не исключаю.
Ах, трубочка, гениальное изобретение человека!
Процесс набивания и раскуривания трубки достоин отдельного литературного произведения со всяческими изысками и словесными выкрутасами: дефицит времени и места не позволяют мне этого, к тому же мешают узкие рамки избранного мною жанра биографических записок. Поэтому я буду краток.
Итак — вот ваша новая, вишневого дерева трубка. Вы берете ее в руки. Некоторое время вы вертите ее в пальцах и наслаждаетесь ощущением шероховатости обработанного должным образом дерева — удовольствие первое, осязательное.
Вы ее нюхаете: трубка, пока она не обкурена, сохраняет вкусный и теплый запах вишневого дерева — удовольствие второе, обонятельное.
Вы зажимаете мундштук трубки в зубах, и у вас слюнки текут от предвкушения грядущего наслаждения — удовольствие третье, перспективное.
Потом вы вынимаете трубку изо рта. Вы уже получили все удовольствия от нераскуренной и необкуреной трубки, и, собравшись с силами и мыслями, вы приступаете к следующему важному этапу — вы приступаете к употреблению трубки по ее прямому назначению.
Вы распускаете завязки кисета с табаком, и вновь некоторое время предаетесь получению обонятельного наслаждения — вы вдыхаете благородный, чуть кисловатый запах табачных листьев, возросших на щедрой земле Виргинии, или Каролины, или Болгарии, или Украины, или еще какой-нибудь благодатной и солнечной территории; собранных потом вручную или при помощи табакоуборочного комбайна; высушенных жарким американским или европейским, или каким иным солнцем, либо в сушилке подогретым воздухом или заключенным в оцинкованные трубы острым паром; мелко нарубленных ножом-гильотинкой, или же измельченных на специальной табакодробилке; смешанных с чайным листом, или сорной травой, или оберточной бумагой, изрубленными еще более мелко — какая разница? Эффект достигается в любом или почти любом случае.
Затем вы осторожно, двумя пальцами, берете щепоть табачной высококачественной смеси и помещаете ее в выемку, специально выдолбленную в головке трубке — в чашечку. Вы приминаете табак — только специалисты этого дела могут примять табак правильно, чтобы трубка раскурилась почти сразу, чтобы не пыхтеть долго и упорно, сжигая без счета ставшие с недавних пор дефицитными спички, и это умение, как никакое другое, дается вам после долгих упражнений; и вот вы набили чашечку трубки табаком и наступает самый ответственный момент — вы начинаете раскуривать трубку.
Вы снова зажимаете гладкий мундштук в зубах. Теперь вам не до получения третьего, перспективного удовольствия — вы слишком заняты, чтобы наслаждаться. Вы чиркаете спичкой о боковинку коробка и подносите горящую спичку к трубке — спичка гаснет. Вы мысленно чертыхаетесь — чертыхнуться вслух вам мешает зажатый в зубах мундштук, — и повторяете операцию. С третьего раза вам удается поднести спичку к трубке, и вы изо всех сил начинаете пыхтеть — прогонять воздух сквозь табачную смесь в чашечке трубки с целью обеспечения воспламенения. С непривычки, а также вследствие волнения, вы забываете, что воздух надо тянуть в себя, вдыхать, а не выдыхать, но вы с силой дуете в отверстие чубука, и табачная смесь вылетает под давлением воздушной струи из чашечки, обсыпая вам грудь и колени. Вы повторяете весь процесс сначала — от момента взятия пальцами щепотки табака и до момента сосредоточенного пыхтения. На третий или четвертый раз вы добиваетесь успеха, табак в трубке начинает тлеть, испуская клубочки синеватого, сизоватого, ароматного дымка, — удовольствие четвертое, зрительное; вы вдыхаете дым — и, закашлявшись, поперхнувшись дымом, слюной и теми особыми веществами, которые вырабатываются в вашем рту под влиянием табачного дыма, содержащего никотин, оксиды, смолы и прочие вредные химические отравляющие вещества, вы роняете трубку из внезапно ослабевших пальцев, сгибаясь пополам от влекущего вас неудержимо к рвоте кашля, трубка разбивается надвое, или даже на б*льшее количество кусков, и вы с тоской глядите на обломки и сожалеете, что не сдержались, что ваш организм не справился с таким утонченным удовольствием, и ждете следующей оказии, когда вам снова доведется подержать в пальцах новую необкуренную еще никем трубку вишневого дерева с янтарным мундштуком, внутри которого сидит такая симпатичная искусственная мушка...
Удовольствие от раскуривания трубки может сравниться только с удовольствием от варки кофе по-турецки (с последующим употреблением, разумеется).
Однако мне — в моем котином обличье — часть удовольствий была недоступна. Если обонятельное и вкусовое удовольствия я еще мог с грехом пополам получить, то сам процесс ощупывания трубки и набивки ее табаком был для меня недосягаем. Ну как, скажите, я мог повертеть трубку в пальцах и насладиться ее шероховатостью, если как раз пальцев у меня и не было, а были когти и покрытые шерстью лапы с твердыми и не ощущающими почти ничего подушечками? Я даже щепоть табаку захватить своими когтями не мог, и мне помог набить трубку Домовушка, который, как оказалось, когда-то курил, пока не прочел в журнале "Здоровье" о пагубности этой привычки.
Домовушка набил для меня трубку по всем правилам, потом протянул ее мне, и даже и спичку зажег. После первой же моей попытки раскурить трубку он отобрал ее у меня и раскурил сам. И покурил немножко, со смаком вдыхая дым, даже показал, как пускать колечки. А потом протянул трубку мне. Трепетной лапой я взял трубку, сунул ее в рот, вдохнул дым... — и закашлялся, и упустил трубку из внезапно ослабевших лап, и трубка разлетелась на две половинки: мундштук отдельно, а чубук с головкой — отдельно.
Я чуть не расплакался от огорчения.
— Экий ты... Ерема-кулема, — с досадой сказал Домовушка. — Ну, дак ничего... Поправим.
Он соединил две части изолентой. Трубка много потеряла во внешнем виде, но зато ею можно было пользоваться. Мы воспользовались — все, по очереди, кроме, естественно, Паука, для которого эта трубка была великовата, и Рыба, который считал, что курение несовместимо с его положением преподавателя (хоть и бывшего). Разумеется, Петух тоже не участвовал в нашем развлечении, потому что, откукарекав положенное число раз, наклевался вдоволь праздничных яств, уселся на спинку кресла и уснул.
Наступил уже рассвет.
И пришла Лада.
Г Л А В А Д В А Д Ц А Т Ь Ч Е Т В Е Р Т А Я, в к о т о р о й
Л а д а в о з в р а щ а е т с я д о м о й
У любви, как у пташки, крылья...
Кармен
Не знаю, кто как, а я всегда могу отличить влюбленную женщину от невлюбленной. Влюбленная иначе ходит, иначе смотрит, иначе разговаривает. Внутри у нее будто загорается фонарик, и его теплый свет изливается на вас из ее глаз, согревает ее голос, придает легкость и уверенность ее походке.
А если эта влюбленная женщина к тому же еще и ведьма (пардон, чародейка) и красавица, то внутри у нее не жалкий фонарик, а прожектор, вроде тех, какие ставят на маяках.
Лада всегда ступала легко, не оставляя следов.
Голосок у нее всегда был нежный и певучий. (Особенно в те моменты, когда она читала заклинания).
И глаза ее синие всегда лучились, всегда сияли, всегда согревались внутренним теплом.
Но в это утро...
Она очень устала — танцевала, наверное, всю ночь напролет. И шла усталая, даже немножко пошатывалась на ходу — но ножки ее при этом вовсе не касались земли, а отталкивались от воздуха сантиметрах эдак в пяти от пола.
А когда она сказала:
— Доброе утро, и с Новым годом, милые вы мои! — у меня по спине пробежали приятные мурашки и растаяли в глубине живота.
А когда она после этого засмеялась, то словно целая дюжина серебряных колокольчиков рассыпала звонкую трель.
А глаза у нее сияли так, что я даже зажмурился.
Она у порога, прямо на пол, сбросила курточку, быстренько расцеловала нас всех, даже Жаба, и только Пауку послала воздушный поцелуй, чмокнув ладошку своими пухлыми алыми губками и потом на нее дунув — и этот поцелуй явственно видимой розовой пушинкой проплыл по воздуху и скрылся внутри ажурного паучьего домика. А потом она подпорхнула к телефону и набрала номер, и пока она все это проделывала, ее синее платье, милое синее платьице, фасон которого мы выбирали с Вороном, стало постепенно белым, удлинилось, расширившись книзу, и по телефону она разговаривала уже в наряде невесты — даже и с фатой на растрепанной головке. И с веночком из живых цветов.
И живые цветы вырастали вдруг из самых неожиданных мест в нашей квартире, из паркета, и кафеля в ванной, и на подоконниках образовались целые клумбы, я уж и не говорю обо всех тех комнатных растениях, которые служили предметом любовной заботы Паука — кактусы вмиг выпустили длинные стрелки, отягощенные огромными мохнатыми разноцветными звездами, зелень плюща скрылась под меленькими беленькими звездочками с медовым ароматом, герани стали походить на разноцветные капустные кочаны, и даже водоросли в аквариуме покрылись невзрачными крошечными цветочками.
А тембр Ладиного голоса при разговоре по телефону превзошел самое мое наинежнейшее мурлыканье — в сытом виде в теплой постельке, прижимаясь к боку Лады, и то я не мурлыкал так проникновенно и мелодично.
Мы с некоторым опасением взирали на все эти приметы влюбленности нашей очаровательной княжны. Опасение каждого из нас имело свои собственные основания, но, наверное, все эти основания базировались на одном и том же — потеряет голову.
Потеряет голову, наделает глупостей.
Потеряет голову, и вместе с ней свои магические способности.
Потеряет голову, выйдет замуж за обыкновенного здешнего парня, и прости-прощай наша надежда стать когда-нибудь людьми...
А Лада, наворковавшись по телефону — кстати замечу, слов никто из нас не слышал, ни словечка не разобрали, как ни старались; как видно, это тоже было следствием ее влюбленного состояния, она не хотела, чтобы ее подслушивали, — так вот, вдоволь наворковавшись по телефону, Лада порхнула в свою комнату, набрав высоту где-то так около полуметра. Ее немножко приземлило то, что она стукнулась лбом о дверную притолоку, но и после этого на пол она не опустилась.
Мы молча переглянулись, когда Лада улеглась спать, а из комнаты поплыли по воздуху чашки, плошки, тарелки и прочие останки нашего ночного пиршества, причем грязная посуда опускалась в мойку, крутилась и вертелась под полившейся из крана струей воды, даже и тряпочка сама собой терла загрязненные места, потом посуда споласкивалась и выстраивалась в ровный ряд в сушке. А то, что мы не доели, перекладывалось в судочки, и мисочки, и баночки, накрывалось крышечками и блюдечками и выстраивалось в буфете. Домовушка расстроено крутил головой и бурчал себе под нос, что вот "опять счас трансмоторная будка рванет", и что "столько волшбы тратить за раз, да еще на мытье посуды ну совсем не годится"; Жаб и Рыб в изумлении разевали рты, Пес, по-моему, ревновал — он следил за процессом мытья посуды с невыразимой грустью в карих глазах, уложив большую голову на лапы, и только время от времени поводил ушами. Я был несколько сбит с толку. Ну, и восхищен, конечно: такого блистательного, такого уверенного обращения с потоками магионов, свитых в сложные переплетения, я не только никогда не видел — я еще и не представлял себе, что такое возможно.
А Ворон грустно нахохлился на своем насесте, и желтые глаза его туманились от приятных воспоминаний. А, может быть, и не очень приятных, — не знаю.
Г Л А В А Д В А Д Ц А Т Ь П Я Т А Я, в к о т о р о й
м ы в е с ь м а н е д о в о л ь н ы
Сердце — это лаборатория всех женских горестей.
Лейб-медик князя Иринея
С этого дня даже то жалкое подобие дисциплины, которого прежде придерживалась Лада, перестало для нее существовать.
То есть с работы она возвращалась вовремя — если вообще возвращалась. Чаще она не приходила домой ночевать, даже не позвонив и не предупредив, и мы все, особенно Домовушка, сходили с ума от беспокойства — не случилось ли чего. То есть не попала ли она под машину, не напали ли на нее враги, не стукнули ли ее по голове с целью ограбления, или не потеряла ли она девственность. Последнее особенно волновало Жаба.
Я говорил ему: — "Не каркай!"
Он отвечал обиженно, что мне хорошо, я — Кот, да еще и с магическими способностями, а вот он — Жаб, и ему совсем не улыбается до конца жизни обретаться в жабьей шкуре. Я уверенно заявлял, что нет такого заклятия, на которое не нашлось бы антизаклятия — это-то я уже успел узнать.
Жаб у нас был пессимист, и говорил на это, что может быть, что он мне верит, только вот кто это антизаклятие будет искать? И где? И что если бы была жива Бабушка, он, Жаб, не так бы переживал, а на Ладу у него надежды нет, а на меня — тем более. Так что я могу думать, что хочу, а вот он, Жаб, будет думать плохо, и просит ему не мешать.
Даже Паук однажды не выдержал, и тихо, но очень убедительно попросил его прекратить кваканье на эту тему. Ему, Пауку, тоже не улыбалось пребывание в паучьем панцире — или как это у него называется — до конца дней своих, но, в отличие от Жаба, он надеялся на лучшее.
Домовушка же, измаявшись, грозился Ладу высечь. Конечно, только грозился. Когда Лада возвращалась домой — иногда рано утром, иногда только вечером следующего дня — Домовушка перекидывался в таракана и не высовывался из своей щели, пока Лада не уходила на работу или не ложилась спать. А Лада даже и не замечала его отсутствия.
