Товарищ Гроза (Книга шестая)

 Глава 22. Любой дурак сможет

 Я согласился подождать. Вернее, не так: согласился дать отсрочку, потому как сам собирался заняться одним делом, которое до этого постоянно откладывал. Сгонять, например, в Ленинград и наконец разгрузить излишки из пространственного кармана.

 Вообще-то я собирался сделать это сразу после Бухареста, но почему-то отложил. Сейчас даже не помню почему. Наверное, потому что свободного места у меня стало уже очень много и оно продолжало постоянно расти. Раньше бы я воспользовался любой возможностью освободить хотя бы несколько лишних кубометров, а теперь уже не актуально. Но раз всё равно образовалось несколько свободных дней, почему бы и нет?

 Для начала проконсультировался с Машей Вороновой, сможем ли мы вообще отсюда долететь на том же МиГ-3 до Ленинграда за одну ночь, чтобы не привлекать лишнего внимания.

 — Конечно, — просто ответила она.

 — Точно? — на всякий случай переспросил я.

 А то Машу в таких вопросах следовало проверять особо. Она вполне могла понять 'долететь' буквально: самолёт способен преодолеть нужное расстояние — значит, долетим. А всякие мелочи вроде того, кто и сколько раз по дороге будет в нас стрелять, в первоначальный вопрос не входят. Знаю я её билет в один конец.

 После чего мне была прочитана целая лекция.

 Оказалось, по прямой отсюда до Ленинграда чуть больше трёх тысяч километров. Маша это, кстати, наизусть могла ответить из любой точки, в которой мы находились. Как только появлялись на каком-то новом месте, первым делом бралась за карты и рассчитывала расстояния до Ленинграда, до Китежа, до Москвы, до Минска. Не исключено, что и до каких-то других городов, про которые я просто ни разу не спрашивал.

 Для обычного МиГ-3 это, разумеется, совершенно запредельная дальность, но у нас с топливом проблем нет и не было. Бак я могу пополнять прямо в полёте из инвентаря через специально выведенный в кабину шланг, так что хоть вокруг земного шара лети. Если двигатель раньше не развалится. Вот двигатель как раз и ограничивал скорость. Шестьсот с лишним километров в час МиГ выдавать мог, только всю дорогу так гнать нельзя. Поэтому Маша собиралась держать примерно пятьсот, местами чуть больше, и рассчитывала часов на семь. Если ветер не решит, что нам надо в другую сторону.

 Лететь предстояло высоко. Кислородное оборудование у нас имелось, специалист, способный его обслуживать, тоже. Тот самый Гривозубов, которому спирт не выдавать. Тёплой одежды в пространственном кармане хватало. Кабину мы ещё раньше немного расширили за счёт уменьшения баков, так что хотя бы поместиться там вдвоём можно было, хоть и сильно неудобно.

 Главная проблема оказалась вовсе не в расстоянии. Прямая дорога шла через Турцию, потом Чёрное море, дальше через фронт и немецкие тылы. Причём стрелять в нас могли практически все участники мероприятия. Турки — потому что неизвестный военный самолёт нарушает их воздушное пространство. Немцы — потому что МиГ советский. Наши — потому что МиГ прилетает со стороны немцев.

 Стрелять-то они, конечно, могли, но попробуй достань МиГ на семи тысячах метров. Тем более что там, где понадобится, он и выше поднимется. Но и самое главное, в одиночный самолёт массово редко кто станет стрелять, а всё остальное нестрашно. И не достанут, и не догонят. Так что именно эта проблема проблемой по сути и не была. Главной задачей оставалось просто просидеть семь часов в ледяной тесноте высотного полёта.

 В общем, технически получалось.

 Сам полёт мне не понравился. Не знаю, почему Маша Воронова в восторге от этого 'МиГа', меня его кабина ну совсем не впечатляет. Даже специально доработанная. С другой стороны, он никогда и не рассчитывался на длительные полёты: взлетел, сбил кого-нибудь и убежал.

 А на то, что какой-то слишком умный путешественник во времени додумается прямо из кабины шланг в топливный бак перекинуть и туда заливать топливо во время полёта, никто не рассчитывал. Как и на межконтинентальные перелёты.

 Но на данный момент это был самый скоростной вариант, так что пришлось пользоваться им. 'Тайфун', конечно же, более комфортабелен, но занял бы вдвое больше времени. Плюс надо учитывать, что он не только медленнее, но и ниже. На 'МиГе' можно плевать на любое ПВО и лететь над всеми. Ну разве что совсем уж важные объекты облетать. С 'Тайфуном' такой номер не пройдёт.

 Если прямо из центра Иерусалима взлетать в любом случае не получалось — пришлось заранее убраться подальше в пустыню и найти там подходящее место, — то в Ленинграде, наоборот, можно было приземлиться в самом центре. Понятно, что не самим самолётом, но прыгнуть с парашютом прямо в центр было можно. Особенно если с большой высоты и затяжным прыжком. И при моём парашютисте третьего уровня это вообще не проблема.

 Правда, ленинградские власти были заранее предупреждены о таком экстремальном посещении. Всё было заранее не один раз договорено: какие я могу цифровые или словесные коды посылать по радио. Одни означали, что скоро буду, другие — что вот прямо сейчас я над вами, встречайте. Вот эти-то и послал.

 Надо сказать, что рация 'МиГа' на данный момент не самая лучшая. Ему, в принципе, лучше и не нужна. В бою могут связываться между собой на несколько десятков километров, а со стационарной станцией — примерно на сотню. Да и то в благоприятных погодных условиях.

 Но это она такой была изначально. Не надо забывать, что я ещё и радиоинженер, и тоже третьего уровня. Так что теперь это была одна из самых лучших и надёжных станций. Да, понятно, с ней на полмира не повещаешь, но связаться с любым конкретным объектом под собой можно без проблем.

 Я готов был прыгать с 'МиГа' с максимальной его высоты в затяжном прыжке. Учитывая, какой у меня уровень парашютиста, вообще не проблема. Кстати, благодаря пространственному карману и дыхание на такой высоте для меня тоже не проблема. Всегда могу уйти к себе в инвентарь, там отдышаться, вернуться — ну и так далее. Ощущения, скажу я вам, пренеприятнейшие, но десятки в здоровье и выносливости позволяют это делать без каких-либо последствий.

 А вот для тех, кто попадает в карман при одном давлении, а вынимается из него при другом, не только последствий не бывает — они даже этого не замечают. То есть никакой кессонной болезни или чего-нибудь подобного. Что неудивительно, если пространственный карман может компенсировать не только воздух в том месте, где исчез предмет, но и даже воду, где исчез корабль. Но в данном случае этого не потребовалось: летели на самой комфортной для самолёта высоте, а не на максимальной. Прыгал я тоже с этой высоты.

 — Некогда объяснять, продукты нужны? — произнёс я первому же ко мне подбежавшему на площади возле Зимнего дворца.

 — Нужны, — машинально ответил боец.

 — Тогда вот, — щёлкнул пальцами я и вывалил целый штабель размером примерно с вагон.

 Боец — и не только он, а все, кто успел подбежать, — уставились на это чудо.

 — Упс, не совсем то, — прокомментировал результат.

 Вообще-то это было именно то, что я и планировал. То есть то самое прессованное сено. Ну надо же было с ним как-нибудь пошутить, вернее, как-нибудь использовать — вот для шутки и сгодилось. Да, глупая шутка, но другого варианта я не придумал.

 Когда подъехали ответственные товарищи, им тоже объяснил, что времени нет, поэтому пусть готовятся принимать в том числе и прямо на улице, как в прошлый раз. Вернее, в позапрошлый. Так как я в городе только до вечера, а потом улетаю.

 Однако это не помешало мне выставить прямо на Невском полевые кухни и медицинские бытовки. Пусть привыкают: товарищ Гроза в городе — значит, на Невском бесплатно кормят. Ну а бесплатная медицина — это тоже уже моя как бы фишка.

 Ещё я одним из первых вытащил из пространственного кармана майора Громова. И сразу ему сказал: пусть бежит докладывает о своих шпионских успехах, чего ещё обо мне узнать успел. Тот ничуть не обиделся, а побежал именно за этим.

 И хотя я сказал, что вывалю всё прямо тут, на Невском, но нет — весь день у меня был впереди, поэтому носились по городу и выкладывал там, где мне показывали. Правда, ничего особенного: в первую очередь продовольствие, сколько накопилось, медикаменты, ну и, как ни странно, то самое сено. От него тут отказываться не стали. Какое-то количество тягловой силы в городе присутствовало, и пока лошадей было чем кормить, они сами не уходили на мясо. Ну а теперь будет долго чем кормить.

 Кроме того, ушло немало заготовленных в прикаспийских лесах дров. Сейчас уже не так страшно с этим делом, как зимой, но предстоит ещё одна зима, да и летом тоже дрова лишними не бывают. Тем более что большая часть дров у меня была вовсе не во вне лимите, а в обычном пространственном кармане, и надо было как-нибудь его освободить. Во вне лимит уходило то, где я участвовал сам, а я предпочитал тратить это на что-то полезное вроде ценной древесины и строительства бытовок.

 Заодно вспомнил про памятник царю, который ещё до войны убрали с площади, а теперь вроде как закопали и прикрыли песком. Оказалось — да, есть такой. Александр Третий работы какого-то там знаменитого скульптора Трубецкого. Раньше стоял на Знаменской площади, потом его оттуда убрали во двор Мраморного дворца. Причём дворец теперь являлся музеем Ленина, так что получалось особенно забавно: свергнутый русский император несколько лет сидел во дворе у вождя мировой революции и дожидался своей участи. Дождался меня.

 Тут особо никто не возражал. С одной стороны, памятник действительно ценный и уничтожать его никто не собирался. С другой — возвращать на прежнее место после войны тоже как-то не планировали. 'Медный всадник' в Ленинграде уже есть, памятник Петру Первому у Михайловского замка тоже имеется, а слишком много царей в центре советского города политически неверно. Теперь он стоял у меня в пространственном кармане. Правда, сильно сомневаюсь, что разрешат поставить где-нибудь в Китеже. Ну что ж, увезу в будущее и там у себя в ещё одном Китеже, который осную или который построю, установлю.

 Заодно мне показали, сколько вообще всякого старого добра хранится у Музея городской скульптуры. После революции памятники, бюсты, царских орлов, барельефы и прочие идеологически неправильные произведения искусства далеко не всегда уничтожали. Многое просто снимали и отправляли на хранение. В результате сейчас имелись вещи одновременно ценные и совершенно не нужные городу.

 Всё подряд, конечно, мне никто отдавать не собирался, да я и не требовал. Особенно то, что специально спрятали на время войны с намерением потом вернуть обратно. Те же знаменитые кони Клодта с Аничкова моста спокойно лежали закопанными в саду Аничкова дворца. Зато нашлось достаточно другого имущества, которое десятилетиями могло пролежать в фондах и ещё неизвестно когда понадобиться.

 Правда, один памятник мне выдали ещё и в нагрузку. Ленина. Причём самого большого из тех, что нашлись на заводе. Несколько памятников успели изготовить ещё до войны, но отправить заказчикам уже нет. Сталинов я у них в прошлый раз забрал всех, а Ленинов тогда не трогал. Теперь же, когда выяснилось, для чего именно мне понадобились памятники, ленинградцы совершенно справедливо решили, что в Китеже должна быть площадь Ленина.

 Лично я не в восторге от самого Ленина, но чем больше таких площадей и чем грандиознее там памятники, тем больше уровень города, а следовательно, и уровень навыка градостроителя с большей вероятностью поднимется. Так что забрал и Ленина тоже.

 После чего я наивно спросил, не будут ли они против, если я немножко ограблю их Эрмитаж. Они, конечно, были против, но Михаил Васильевич Доброклонский, исполнявший сейчас обязанности директора, всё-таки поинтересовался, что именно мне понадобилось и зачем.

 — На самом деле не мне, а Маше Вороновой, — пояснил я. — У неё тут недавно ученица появилась. Причём не просто ученица, а английская аристократка. Надо бы ей что-нибудь на свадьбу подарить.

 Заявление прозвучало настолько буднично, что присутствующие на секунду потеряли дар речи. Стоящая рядом Маша Воронова сильно удивилась, когда это у неё успела появиться ученица, да ещё английская аристократка, да ещё сразу со свадьбой.

 — Маша об этом пока не знает, — пояснил я, заметив, как на неё смотрят остальные.

 В общем-то, и мне, и особенно Маше Вороновой здесь были готовы пойти навстречу. Вплоть до того, чтобы подобрать что-нибудь из коллекции Эрмитажа. Тем более что всё самое ценное перед закрытием блокады успели увезти. Но и среди того, что оставалось, тоже хватало всяких разных ценных предметов. Однако возникла одна проблема, вернее даже дилемма: а как это всё оформить документально?

 Подарить музейный экспонат от имени Эрмитажа путешественнику во времени, чтобы тот потом подарил его на свадьбу английской аристократке, — такую графу в музейных документах почему-то заранее не предусмотрели.

 — Можно устроить обмен, — предложил я.

 — Какой обмен?

 Я щёлкнул пальцами, доставая нашего археолога.

 — Знакомьтесь, Лявданский Александр Николаевич, профессор археологии, — представил я.

 — Мы знакомы, — ответил Михаил Васильевич.

 — Тогда тем более знаете, с кем имеете дело. Профессор сейчас как раз из экспедиции. Были мы в Багдаде и Иерусалиме. Там какие-то нехорошие люди обокрали местные музеи. Не помню, как багдадский называется, а иерусалимский почему-то Рокфеллера. Но мы вовремя успели и всё перекупили. Так что ценности сохранены.

 Сам профессор при этом почему-то опустил глаза. Наверное, потому что именно себя он и считал одним из тех нехороших людей. Между прочим, зря. Подумаешь, сам лично лазил по музейным фондам и пальцем показывал, что хочет приобрести. Но сам ведь не воровал.

 — Надо было сразу вернуть в музей, — тут же заявил Доброклонский.

 — А вот этого как раз не надо. Потому что ворами там были сами работники музеев. Вернём — они ещё раз продадут. А в Эрмитаже эти предметы будут выглядеть гораздо симпатичнее.

 Два профессора начали обсуждать происхождение, датировку, сохранность и какую-то там научную ценность привезённых мной вещей. Лявданский постепенно перестал изображать раскаявшегося расхитителя музеев и сам полез выбирать, что именно Эрмитажу нужнее.