Она приходила, быстро кивала нам, сбрасывала прямо на пол курточку и шапочку и бросалась к телефону.
Кому она звонила, с кем беседовала, о чем — это была тайна, скрытая от нас семью печатями. Я, конечно, выражаюсь фигурально. Так сказать, метафорически. Дело в том, что, как только Лада снимала телефонную трубку, ее окутывало звуконепроницаемое облако. По-моему, она это делала не специально, просто у нее так получалось, и она этого даже не замечала. Как не замечала, что совсем перестала касаться земли при ходьбе, и что любая одежда выглядит на ней подвенечным нарядом, и что дубовая поросль на подоконнике в кухне вот уже две... три... четыре недели покрыта белыми лилиями, и кафель в ванной потрескался, потому что розы выросли прямо из бетонных стен, а корни этих прекрасных цветов вполне способны превратить в порошок не только бетон, но даже и гранит. И колдовала она, как мне кажется, даже не замечая того — во всяком случае, домашние дела теперь чаще делались Ладой, чем Домовушкой, и делались магическим способом. Само собой замешивалось тесто и пеклись пироги — на воздушном подогреве, даже и плита не разжигалась; варилась каша; посуда мылась самостоятельно; а однажды даже я, все-таки какой-никакой, а начинающий маг, был перепуган до смерти, когда вдруг взбесился наш веник и стал летать по комнате, сметая с пола пыль и сор.
Мои занятия с Вороном продолжались.
Должен отметить, что Ворон теперь гораздо реже применял свой клюв в качестве средства укрепления моей памяти и улучшения моей сообразительности. Составленный им учебный план, так же, как и расписание занятий, были поданы Ладе на утверждение. Она не глядя кивнула головой, и Ворон теперь придерживался расписания еще строже, чем я сам. Иногда мне хотелось заниматься подольше, что-то выяснить или уточнить, но если таймер, позаимствованный из кухни (Домовушка, если честно, никогда им и не пользовался), так вот, если таймер прозвенел окончание урока, Ворон изгонял меня из кабинета, не желая ничего слышать. Или выгонял меня на улицу — дышать свежим воздухом и совершать моцион.
Я протестовал. Я не желал дышать свежим морозным воздухом, я не хотел совершать моцион по покрытым снегом тропинкам. Если на то пошло, я бы предпочел остаться дома, прогуляться по тенистой шиповниковой аллее, в которую превратился наш коридор, или выспаться на Бабушкиной кровати. Кроме того, я боялся встретить кошку-бродяжку и снова угодить на ее острый язычок.
К счастью она, по-видимому, покинула наш двор. И другие знакомые мне коты тоже. В полном одиночестве, нарушаемом разве что бродячими голодными псами, я совершал необходимое число пробежек по двору, с нетерпением дожидаясь того момента, когда мне можно будет вернуться домой. Однажды я попробовал отсидеться в подъезде, где было хоть чуть-чуть теплее, но Ворон наблюдал за мной из окна, и после устроил мне скандал с экзекуцией — он, видите ли, жертвует учебным временем, чтобы я мог позаботиться о своем здоровье, а я, вместо заботы о здоровье, прохлаждаюсь в душном помещении, в то время как должен дышать кислородом и озоном.
И я повиновался.
Я дышал кислородом, и озоном, и вонью отработанных выхлопных газов, которая в морозном воздухе чувствовалась особенно сильно.
Я бегал, считая шаги — или минуты; я карабкался на обледеневшие деревья, чтобы хоть чуть-чуть согреться; я мечтал об открытой форточке в какой-нибудь из кухонь первого этажа, и чтобы на столе забыли котлеты или хотя бы кусок колбасы; и я мечтал об оттепели, как мечтают о недосягаемом или очень далеком счастье. Весны жаждала моя душа, если уж до лета так далеко.
Должен отметить, кстати, что режим пошел мне на пользу. Я отъелся. Шерсть моя снова стала густой и блестящей. И успехи мои в обучении были превосходны. Я освоил уже все виды магионного плетения, мог справиться даже с двумя потоками разнозарядных магионов, магоочки мне были уже не нужны, а несложные заклятия я мог наложить практически без всяких шпаргалок.
Ворон сообщил, что мне пора применять свои знания на практике.
Конечно, какая-никакая практика у меня была. Я давно уже проводил самостоятельно все охранительные и затворительные мероприятия — наложение заклятий на входы-выходы, обновление оберегающих от вражеских сил заклинаний и наговоров, даже чистку одичавших магионов проделал однажды сам (вольное обращение Лады с магией очень засорило магополе вокруг нашей квартиры, и диких магионов развелось множество). Я научился ставить защитный щит, который не давал бы заметить напряжение магического поля возле нашей квартиры в тех случаях, когда Лада занималась серьезным колдовством. А она совсем позабыла об осторожности — помнится, ей захотелось сотворить французские духи, и трансформаторная будка во дворе опять взорвалась. С этих пор Ворон велел мне выставлять щит, как только Лада появлялась дома.
Иногда она колдовала во сне. Я не знаю, как она это творила, думаю, это получалось у нее помимо ее воли, приблизительно так, как некоторые люди во сне разговаривают, а лунатики даже, говорят, и ходят. Однако она колдовала, это уж точно, потому что когда ее кровать начала вдруг летать по комнате, или наш шкаф со всем своим множеством измерений однажды утром оказался в ванне, с перекошенной дверцей и зеркалом, превратившимся в витражное стекло, мы смогли это объяснить только лишь колдовством. Лада же спала и ничего не помнила.
Кровать мне удалось посадить самому. А вот со шкафом возилась Лада. В это утро она, кажется, впервые с новогодней ночи приземлилась, в том смысле, что ступала ногами по полу, а не по воздуху, и очень извинялась перед всеми нами за доставленное нам беспокойство. Шкаф вернулся на место, и зеркало снова было зеркалом, но теперь, глядя на него под определенным углом, можно было увидеть витраж: прекрасная девица верхом на единороге, и рыцарь в блестящих латах. Помнится, я отметил недюжинный художественный талант, который проявился у Лады при создании этого витража, она даже порозовела от удовольствия, и с тех пор время от времени зеркала нашей квартиры стали превращаться в витражи или полотна, писанные маслом, акварелью, гуашью, пастелью или даже тушью — в китайской или японской манере.
А потом все кончилось в один миг.
Г Л А В А Д В А Д Ц А Т Ь Ш Е С Т А Я, в к о т о р о й
н а ш а к в а р т и р а п р е в р а щ а е т с я
в з м е и н о е г н е з д о
Нет на свете человека, который бы
никогда в жизни не выходил из себя.
Пани Иоанна.
Все кончилось в единый миг.
В воскресное утро Лада, проснувшись поздно — она теперь постоянно просыпалась поздно, потому что поздно ложилась: болтала до полуночи по телефону, или просто мечтала, глядя в потолок. В булочную и молочную по утрам ходил теперь Пес, совершенно самостоятельно — трюк с запиской, придуманный мною, был взят нами на вооружение, иначе мы бы остались совсем без молока и хлеба.
Так вот, Лада подлетела к телефону, стоявшему на столике в коридоре. Ее ночная рубашка за время полета превратилась в прекрасное белое платье из шелка и атласа, а на голове возник веночек из меленьких беленьких цветочков. Все было, как обычно, как мы уже привыкли, и я, прервав беседу с Вороном о сущности знака огня (в то время я изучал руны, имеющие в прикладной магии очень широкое применение), быстренько выставил заградительный щит, потому что Лада во время своих телефонных бесед очень часто увлекалась колдовством.
Лада, как всегда, окуталась звуконепроницаемым облаком, едва только сняла трубку. Я развернулся, чтобы возвратиться в кабинет (отмечу, что руны давались мне не очень легко, и Ворон опять вернулся к старой практике вдалбливания знаний в мою голову клювом, поэтому я не слишком спешил), и вдруг прямо передо мной в стену ударила молния. Я вздрогнул и обернулся.
Шиповник, который с недавних пор так красиво увивал стены и потолок коридора, исчез. Лада, в ночной рубашке, без всяких веночков на своей встрепанной головке, и никакого на ней шелка или атласа — простое полотно без вышивки — орала в трубку, и я прекрасно ее слышал:
— Ах, так? Значит, вот как?!... Ты очень пожалеешь!... — и молнии сыпались из ее синих глаз, круша вдребезги развешанные по стенам зеркала, в которые сразу же превратились все картины и витражи, и даже прелестная миниатюра тушью, выполненная не то в японском, не то в китайском стиле.
Я не помню всего, что она кричала в гневе. Я поспешил укрыться в кабинете, и, если и высовывал голову из-под письменного стола, то для того лишь, чтобы убедиться, что заградительный щит на месте.
Потом я услышал, как Лада швырнула трубку на рычаг — и как только аппарат выдержал! — и разрыдалась. Я тихо подкрался к двери, чтобы посмотреть на причиненный Ладой ущерб. Ворон, прятавшийся на верхней полке среди тонких детских книжек, посоветовал мне не спешить.
— Я бы не торопился, Кот, — произнес он хриплым шепотом, — подожди, пока она вернется в комнату...
Хлопнула дверь комнаты, и тоненько запело, разбившись, дверное стекло.
— Ну, вот, теперь, пожалуй, можно рискнуть, — сказал Ворон. — Думаю, у нас скоро появится возможность провести практические занятия на местности... Я имею в виду небелую магию.
Небелой магией, в отличие от белой, черной и нейтральной, называются всякие мелкие кошачьи пакости — чих там, сглаз, или перебегание дороги. Ворон давно уже переживал то обстоятельство, что я не могу пока приобрести практические навыки в использовании исконных кошачьих талантов, поскольку врагов, к которым можно было бы их применить, у нас не было, за исключением пьющей соседки, но Лада строго-настрого запретила предпринимать против той какие бы то ни было меры, мотивируя свое решение тем, что-де бедная женщина от нас и так натерпелась. Не знаю, что она имела в виду. Если Лада подразумевала превращение сожителя пьющей соседки в Жаба, то это, на мой взгляд, скорее было добрым делом, чем злым.
Но я отвлекся.
Итак, я выглянул в коридор. И увидел абсолютно белые стены и усыпанный осколками зеркал пол. Я принюхался. Гарью не пахло — а я было подумал, что Лада в гневе подпалила обои. Но нет — противопожарное заклинание, наложенное на нашу квартиру в предновогодние дни, еще действовало, поэтому молнии, которые метали синие глаза Лады, не привели к пожару. Однако с обоями что-то случилось.
Я пригляделся. Обои были на месте. Но их рисунок — на белом фоне вились раньше золотые и зеленые загогулинки — исчез бесследно.
И вдруг осколки на полу зашевелились, и я увидел маленькую змейку, выползающую из кучки битого стекла. Золотистую такую змейку, знаете ли. И тут, как всегда бывает, когда вначале не видишь очевидного, но стоит только заметить раз — и уже не можешь не заметить все остальные разы, если вы понимаете, о чем я, — так вот, я увидел, что весь пол, все груды осколков шевелятся, и всюду — зеленые и золотые змейки ползают, извиваются, встают на хвосты, а одна даже раздула капюшон — так, как это делают кобры перед тем как ужалить. А на капюшоне у нее золотые очки. Змейка эта была очень маленькая — с огрызок карандаша длинной, они все были очень маленькие, — но орал я громко. Наверное, меня было слышно на другом конце города.
О, как я орал! Как я кинулся обратно в кабинет, захлопнув за собой дверь, как я взлетел — даже, по-моему, не касаясь лапами дерева — на самую верхнюю книжную полку, и забился там в уголок, дрожа от ужаса! О, как я дрожал! Дрожь моя передалась книжным полкам, и они дрожали вместе со мной. Тонкие книжки, среди которых прятался Ворон, посыпались на пол.
— Что случилось? — спросил меня перепуганный Ворон. — Пожар? Или она разрушила стену?
— Хуже, — промямлил я, заикаясь: язык мой отказывался мне повиноваться. — Там змеи!... с обоев!...
Ворон, конечно, меня не понял. Ворон полетел посмотреть сам. И всюду ему надо совать свой длинный клюв!
Я попытался его не пустить.
Я спрыгнул на пол и встал грудью перед дверью.
Я кричал, что нет, что я не позволю открыть дверь в коридор, что надо подождать, пока эта нечисть там передохнет с голоду, и, пока она не передохнет, дверь открывать нельзя, а мы как-нибудь потерпим, мы как-нибудь обойдемся, в конце концов, есть форточка, и я всегда могу сбегать что-нибудь украсть у соседей, и он тоже, но не в дверь, в эту дверь нельзя пройти или пролететь...
Увы — все было впустую, и не только потому, что Ворон не желал ничего слушать. А еще и потому, что, пока я говорил, несколько змеек проползли под дверью в тот крохотный зазор, который имелся внизу, и теперь шастали по комнате быстро и хозяйственно, уж наверное, в поисках пищи; я снова взлетел к потолку и забился в угол самой верхней полки. Говорят, что любовь придает нам силы. Не знаю, так ли это, а вот насчет страха — в этом я уверен. Никакой любви со страхом не сравниться, когда нам надо перемахнуть через забор, или влезть на дерево, или совершить еще какой-нибудь славный подвиг спасения своей жизни.
Увы мне — я совсем не учел, что змеи тоже умеют лазить по деревьям.
И по другим поверхностям.
Эти очкастые золотистые и зелененькие твари ползли по боковой стенке книжных полок так, как будто всю свою жизнь только этим и занимались. Впрочем, всю свою жизнь они только этим и занимались — когда были узором на обоях.
Надо было что-то делать, надо было как-то спасаться, и я пожалел, что в свое время не превратился, то есть не трансформировался, в птицу. Сейчас бы вспорхнул — и вся недолга.
Между тем из кухни доносились испуганные вопли Домовушки и кваканье Жаба — змеи добрались и туда, и Жаб от ужаса позабыл, что умеет разговаривать по-человечески.
У Ворона даже оперение посерело.
— Ты представляешь, Кот, — прошептал он хрипло, — что будет, если кого-нибудь ужалят?! Тогда Лада станет причиной гибели живого существа!
Нет, как вам это нравится! Вместо того чтобы думать, как нам спастись, эта честолюбивая птица беспокоилась о сохранении за Ладой ее наследственных прав!
— Мне плевать, — мяукнул я — тоже, между прочим, шепотом, — мне плевать, главное, чтобы меня не укусили!
Он, кажется, не слышал меня.
— Я надеюсь, Домовушке достанет здравого смысла не перекидываться в таракана, ведь змеи такого размера питаются в основном насекомыми... Надо что-то делать, Кот, на тебя одна надежда, ты же у нас маг... Лада, скорее всего, сейчас в невменяемом состоянии, от нее не будет никакого толку...
От страха Ворон даже перестал выражаться заумно и наукообразно.
В его словах было рациональное зерно. Я представлял себе очень хорошо — ну, как будто видел своими собственными глазами, — чем сейчас занимается Лада. Она ревет. Ревет, уткнувшись носом в подушку, и, наверное, накрыв голову другой подушкой. До нее сейчас не докричишься. А жаль! Потому что я совершенно не представлял, что можно сейчас сделать. То есть мои мыслительные способности были начисто парализованы страхом.
— ...И убивать их нельзя, — бормотал тем временем Ворон, — они ведь живые!
— Какие такие живые! — взвизгнул я, наблюдая, как самая настырная змейка влезла уже на высоту человеческого роста и одолевает последние сантиметры третьей сверху полки, а на последней скрываюсь я. — Они бумажные! То есть они состоят из краски!
