Чаганов: Будущее

Он кивнул.

— Насовсем?

Второго кивка она дожидаться не стала. Молча взяла сумочку и решительно направилась в прихожую.

Муж нагнал её уже возле самой двери. Несколько минут они говорили быстрым, сдавленным вполголоса шепотом. Седой американец деликатно отошёл к окну и делал вид, что увлеченно разглядывает улицу, хотя по его напряжённой спине было ясно: он ловит каждое слово. Жена не устраивала привычной истерики, не кричала.

От этого глухого, ледяного спокойствия всё выглядело только страшнее. Она методично спрашивала: когда он это решил? Почему трусливо промолчал? Что теперь будет с её матерью? И почему он вообще счёл себя вправе втайне распоряжаться чужой жизнью? Закончив допрос, она сухо отрезала, что возвращается домой.

Борис ещё пытался схватить её за руку, остановить, но его запал быстро иссяк — он начал говорить уже не с ней, а словно оправдываться перед самим собой. Действительно, всё произошло слишком стремительно. Пожалуй, стоило переждать. ЦРУ обещало золотые горы и абсолютную безопасность, но ни один из этих лощеных парней в костюмах не мог гарантировать, что будет с ними через год.

Стена его самоуверенности рухнула за секунду. Борис медленно опустил руки, повернулся к стоявшему у окна седому и глухо произнес, что операция отменяется.

Ни один мускул не дрогнул на лице хозяина квартиры. Из Лэнгли утром пришло обычное для таких случаев предписание: добровольность источника должна быть подтверждена перед вывозом. Но после совещания в Белом доме пришла другая шифровка, значительно короче.

Седой ещё раз посмотрел на часы. Самолёт уходил в двадцать три десять. Советский уже видел двух американских офицеров, знал о подготовленном канале вывода и, вероятнее всего, через несколько часов расскажет всё это собственной контрразведке. Но главным было даже не это. Несколько часов назад президент потребовал сведения 'любой ценой'.

Он нажал кнопку.

В прихожей муж помогал жене надеть пальто, когда дверь в квартиру распахнулась. Дальше всё произошло очень быстро и очень некрасиво. Жена успела негромко вскрикнуть.

Седой спокойно стоял возле окна и смотрел вниз, на темную московскую улицу, пока оперативный врач КЛС проверял состояние зрачков у обоих. Рослый консьерж подошел и молча передал начальнику два советских заграничных паспорта. Тот открыл первый.

'Борис Иванович Бирюков', — прочёл он на первой странице.

* * *

Во Внуково тяжелый фургон с дипломатическими номерами остановился прямо возле заправленного военно-транспортного C-141. Под брюхом самолёта тускло горели переносные прожекторы, из открытой грузовой рампы падал на бетон яркий прямоугольник белого света. Экипаж уже был на борту.

Советские пограничники и представитель таможни стояли чуть в стороне. Согласно протоколу, они не имели права прикасаться к дипломатическому грузу. Один из них просто сверял с американским атташе номера мест по погрузочной ведомости и ставил жирные галочки напротив каждой строки. Семь, восемь, девять... Документы сходились идеально. На массивных деревянных контейнерах красовались внешние металлические обозначения дипломатической почты США.

Девятое место тяжело исчезло в чреве самолёта. За ним на гидравлическом погрузчике подняли десятое. Таможенник перевернул лист планшета и сухо спросил, всё ли на этом. Американец еще раз пересчитал строки, расписался и ответил, что всё. Через несколько минут огромная рампа со свистом закрылась.

Самолёт оторвался от взлетной полосы Внуково в двадцать три двадцать семь — на семнадцать минут позже официального расписания. Лишь после завершения набора высоты седой вышел из кабины пилотов и медленно спустился по лесенке в грузовой отсек. Четыре турбореактивных двигателя здесь гудели значительно громче, чем впереди.

Он остановился возле двух опечатанных контейнеров, коротко поговорил с дежурным врачом и лично убедился, что оба пассажира внутри крепко спят под действием седативных препаратов.

* * *

— И последний вопрос, Екатерина Васильевна. Андрей сейчас на Байконуре. Он наверняка смотрит нашу передачу. Что бы вы ему хотели сказать?

Мать на секунду задумалась. Красный огонёк над средней камерой горел прямо перед её глазами. За камерой, почти сливаясь с её корпусом, стоял оператор. Ещё дальше, над стеклом аппаратной, светились часы.

— Я бы предпочла сказать ему всё лично перед стартом. Впрочем, как и его невеста.

Лика, сидевшая рядом, сразу подхватила:

— Считайте это нашим официальным обращением к товарищам, от которых это зависит.

Ведущий, заметив движение за стеклом, мгновенно среагировал:

— Что ж, будем надеяться, что эту просьбу услышат. У нас сегодня в гостях были мать Андрея Чаганова Екатерина Васильевна Кравцова и его невеста Лидия Гончарова...

Красный огонёк погас, вместе с ним мгновенно испарился ведущий.

Из-под потолка раздался бесплотный бесполый голос:

— Всем спасибо.

Студия сразу пришла в движение. Из огромного окна с вечерней Москвой вышел человек в свитере, ухватился за него обеими руками и покатил в сторону. Другой техник уже сматывал кабель, третий выдёргивал из-под кресла шнур.

— Не вставайте! — к Лике наклонилась девушка.

Она ловко отцепила маленькую головку микрофона, собрала провод и исчезла так же быстро, как появилась.

Двое рабочих откатывали камеру. Огромный серый аппарат двигался неожиданно легко и почти бесшумно — оператор лишь подталкивал высокий пьедестал ладонью. За стеклом аппаратной светилось с десяток маленьких экранов. На нескольких ещё оставались их лица.

— Екатерина Васильевна! — к ним спешила Надя Костина, уклоняясь на ходу от множества препятствий. — Идёмте со мной. Режиссёр хочет с вами поговорить.

— Надеюсь, он не собрался вырезать мою просьбу.

Они вышли из студии через две тяжёлые двери. За второй грохнуло что-то металлическое. Коридор был длинным, ярко освещённым, на стенах — номера, стрелки, служебные объявления. Возле пожарного щита стояла свёрнутая декорация, похожая на колонну Большого театра. Если посмотреть с другой стороны — холст, деревянные рейки и надписи мелом.

Навстречу прошёл мужчина с лицом, которое мать знала много лет. Она машинально улыбнулась. Тот тоже кивнул ей — совершенно незнакомому человеку — и прошёл дальше.

Мать обернулась:

— Это же...

— Здесь быстро привыкаешь, — кивнула Надя, даже не обернувшись.

У поворота пахнуло табачным дымом. На лестничной площадке курили человек шесть: оператор в джинсовой куртке, женщина с папкой, двое молодых людей и старик в безупречном костюме с бабочкой. Один попросил у другого сигарету, хотя пачка торчала у него самого из нагрудного кармана.

Надя замахала руками, разгоняя дым:

— Виктор Павлович, четвёртая освободилась?

— Через двадцать минут.

— Мне не аппаратная. Мне к Сергеичу.

— Тогда через транспортный.

Она повернула направо. Через несколько шагов коридор неожиданно расширился до размера двухполосной дороги.

— Ничего себе, — Лика остановилась.

Навстречу им медленно двигалась целая гостиная. Двое мужчин катили платформу, на которой стояли зелёный диван, торшер, искусственный камин и половина стены с дверью. На диване сидела женщина в рабочем халате и, не обращая ни на кого внимания, читала газету.

— К стене! — крикнул кто-то впереди.

Надя оттеснила гостей в нишу. У следующей двери Надя приложила постоянный пропуск к окошку поста. Мать и Лика протянули свои временные. Пожилая контролёрша сверила фамилии со списком и вернула бумажки.

— Костина, обратно их сама выведешь.

— Конечно.

— В прошлый раз тоже 'конечно' было.

— Здесь же не ликёро-водочный завод, — парировала Надя. — Проголодаются и выйдут.

Возле лифтов стояла очередь. Двери открылись, показав стены, сплошь закрытые зеркалами, но Надя даже не замедлила шаг.

— Не дождёшься. Тут всего один этаж.

На лестнице снова курили.

— У вас весь телецентр курит? — поморщилась Лика.

— Нет, — серьёзно ответила Надя. — Только те, кто работает.

Они миновали открытую гримёрную. Перед длинным зеркалом, окружённым лампочками, женщина в белом халате что-то быстро поправляла на лице молодого диктора. Рядом на пенопластовых головах стояли два парика. Дальше, из полуоткрытой двери гардеробной, виднелись бесконечные ряды платьев.

Лика пробормотала:

— Вот куда надо было идти за...

Надя остановилась возле неприметной двери без таблички и постучала.

— Войдите.

Комната оказалась монтажной. Здесь было тесно и полутемно. Перед длинным пультом стояли три телевизора. Один показывал неподвижное лицо ведущего, на другом шёл какой-то концерт без звука, третий был погашен. Возле стены громоздились стойки аппаратуры; в узких окошках мигали цифры.

'...— Я бы предпочла сказать ему всё лично перед стартом', — донеслось из динамика.

Мужчина лет пятидесяти сидел к ним лицом.

— Спасибо, Надя, дальше я сам, — поднялся он и нажал на паузу. — Присаживайтесь, дамы.

— Так эта фраза останется? — спросила Лика быстро.

— Именно ради этой фразы вы и оказались в Останкино, — улыбнулся он. — Будем надеяться, что её не зарубят на верху.

Режиссёр выдвинул ящик стола. Достал плоский серый футляр размером чуть больше ладони и положил перед матерью.

— Как бы то ни было, сейчас это единственная возможность у нас передать Андрею диск.

Мать с опаской посмотрела на футляр:

— "У нас"?

— У тех из Организации, кто остался верен своему долгу.

Мать внимательнее посмотрела на собеседника:

— А я ведь вас знаю.

* * *

Крюков пришёл на пятнадцать минут раньше назначенного времени доклада.

— Есть новости о Бирюкове? — Шеин смерил его тяжёлым взглядом.

— Есть, — опустил голову тот и положил перед ним листок бумаги с таблицей. — Мы начали с машин, к которым он имел доступ в последние дни. Курчатовский институт, Лубянка, дом, ещё несколько точек. На здешней машине нашли то, что поначалу приняли за обычные обращения в сектор снабжения...

— И? — перебил его Шеин, не пытаясь скрыть раздражение.

— Нашли один повторяющийся адрес терминала ОГАС. — Крюков протянул фотографию мужчины лет пятидесяти. — Эдвард Хейл. Британский подданный. Представитель лондонского Банка клиринговых расчётов.

— Я его где-то видел, — наморщил лоб хозяин кабинета.

— На приёме во Дворце Советов. Хейл давно вызывал у нас подозрение...

— МИ-6?

Крюков, чуть помедлив, кивнул.

— Ну и что Бирюков ему передавал?

— К сожалению, Олег Семёнович, пока не можем расшифровать.

— Тогда что у вас есть?

— Не разовое обращение. Устойчивый обмен. После отправки Бирюков ожидал ответ и через некоторое время снова обращался к тому же адресу. Пытался растворить сообщения в обычном трафике ОГАС.

Шеин постучал ногтем по первой дате:

— Это ещё до приезда Тэтчер. Значит она была в курсе наших дел... Плохо! Как ему удалось уйти из-под наблюдения?

— Обычно Бирюкова по дороге домой сопровождают два сотрудника, жену — не постоянно — один...

— Мне не нужны ваши оправдания!

— Через пограничный контроль никто из них не проходил.

Шеин тяжело вздохнул:

— Скорее всего они с женой находятся уже в посольстве. Установить плотное наблюдение за всеми входящими и выходящими. Чтобы мышь не могла проскочить.

— Я, Олег Семёнович, ещё предлагаю демонтировать все терминалы ОГАС у дипломатов недружественных стран.

— Давайте, сошлёмся на ремонт, — кивнул Шеин. — И вот ещё что, скандал не поднимаем. Всё. Доклад через каждые два часа. Свободен.

* * *

— Я попросил сегодня собраться тех, кто может объяснить мне состояние, в котором находятся наши разработки программного обеспечения объекта 48. Не историю создания, не заслуги институтов и не перспективы на следующую пятилетку. Состояние дел на сегодня. Никто не поспешил с ответом — шестеро гостей, пять мужчин и одна женщина, сидящих за длинным столом для совещаний, старательно прятали глаза. Шеин из них лично был знаком только с двумя.

— Товарищ Лапшин, вы руководитель наземного испытательного комплекса, вам и начинать...

— Если коротко, товарищ Шеин, то ситуация странная. До недавнего времени мы все считали, что проблема находится на Луне, с которой отсутствует связь. То есть, 48-ой не в состоянии принять программное обновление. Но перед праздниками, когда пришёл срок сдачи обновления, неожиданно выяснилось, что передавать нечего.

— В каком это смысле?

Лапшин развернул тетрадь, лежащую перед ним, и кончиком ручки показал на верхнюю строку:

— Последняя полная интегральная сборка датирована четырнадцатым октября.

Следующая была запланирована на 5 ноября, но она не состоялась. Частичные же продолжаются и сейчас.

— Что за частичные? — сдвинул брови Шеин.

— Изменения отдельных групп, — близоруко прищурился Мартынов, директор института системного программирования. — Программы, библиотеки, модели, интерфейсы. Они разрабатываются в институтах по всей стране. Вот, например, институт товарища Соколовой в Новосибирске занимается математическими моделями принятия решений. Коллектив заканчивает свою часть, прогоняет локальные тесты, ставит свою цифровую подпись и выкладывает в сеть, в технологический контур ОГАС. Дальше работает автоматика, собирая интегральную сборку.

— Какая автоматика?

Лапшин поднял глаза к потолку:

— Которая проверяет версии, зависимости, интерфейсы, результаты тестирования, состояния доверенных узлов. Когда набор условий выполняется, запускается интегральная сборка.

— Кто запускает-то? — начал терять терпение Шеин.

— Алгоритм, он принимает решение. Команда человека не требуется.

Все гости, как по команде, опустили глаза.

— Хорошо, — Шеин постучал карандашом по столу. — Условия перестали выполняться.

— Какие?

— Вот этого мы и не знаем, — ответил Климов из Центрального вычислительного комплекса ОГАС. Все известные нам условия выполняются.

Соколова раскрыла лежащую перед ней папку:

— Поэтому мы и попытались повторить сборку от четырнадцатого октября. Взяли те же исходные тексты, библиотеки, тестовые данные, восстановили конфигурацию вычислительных узлов...

— И?

— ... Не получилось.

Мартынов снял очки:

— Видимо в тот день существовало ещё какое-то условие.

— Какое?

— Если бы мы знали, товарищ Шеин, то уже восстановили бы.

Шеин недовольно посмотрел на него, но спорить с очевидным не стал.

— Вручную собрать пробовали?

— Нет такой процедуры, — сказал Лапшин.

— Так создайте.

— Можно написать другую программу сборки, — вмешался Мартынов, — но это не даст нам штатную интегральную версию. Технологический контур не просто компилирует заранее выбранные модули. Он сам формирует разрешённое состояние будущей сборки. Часть промежуточных подтверждений возникает внутри него самого.

— Можно собрать что-то похожее. Но будет ли это та самая ВР и примет ли её сорок восьмой — никто не может поручиться.

Шеин подался вперёд: