Товарищ Гроза - 4

— Однако об этом мы подумаем потом, — подвёл итог я. — А сейчас у нас Новый год на носу.

Сам же новогодний праздник получился неоднозначным: и грандиозным, и скромным одновременно. Я бы мог его сравнить с тем же новогодним праздником в Кремле, где никогда не был. Даже несмотря на то, что проходил он не во дворце, а в деревянном сарае. Вот собственно из-за деревянного сарая он и был довольно скромненьким.

И не только из-за сарая, а по сравнению с теми приключениями, которые ему предшествовали. Целая эпопея с полётом за мандаринами через Стамбул, потом Александрию со всем, что я там устроил и невольно изменил ход истории, потом пирамиды в Гизе, потом подземный египетский храм с напавшим на нас богом Сетом... Хотя нет, бога не было, это мне уже позже приснилось. Потом остров, клад, пираты, постройка ангара в пустыне, возвращение в Стамбул и весь тот бедлам, который мы там устроили...

И всё это ради довольно скромного, можно сказать — семейного праздника с новогодней ёлкой и, пусть богатыми, но всего лишь праздничными столами.

И нет, никакого разочарования это у меня не вызвало. Непредсказуемый полёт за мандаринами был хорош сам по себе со всеми его приключениями и неожиданностями. Тот случай, когда сам процесс оказался ценнее результата.

А вот чего я никак не ожидал, что найдутся те, кто попытается испортить новогодний праздник. Нашлись политически безграмотные личности, которые пытались заявить, что Новый год — это что-то там буржуазное и так далее и тому подобное. И вообще какой-то пережиток чего-то там.

— Это раньше оно было буржуазным, — заявил я. — А теперь абсолютно пролетарское, и рабоче-крестьянское, и вообще коммунистическое. Или ты товарищу Сталину не веришь?

Товарищу Сталину он верил. Так что все вопросы были закрыты, но я всё-таки решил продолжить мысль. Тем более что мне из будущего виднее.

— Это у них там, на капиталистическом Западе, Рождество и святой Николай. Причём не тот, что Кровавый, а тот, что Чудотворец.

Когда увидел удивлённые взгляды, понял, что придётся объяснять и эту часть.

— Ну да, Николашку тоже канонизировали, или вы чего-нибудь другого от жречества ждали? За кого заплатят, того святым и назначат.

Самое интересное, что бойцы Красной армии и все прочие советские в этом ничуть не сомневались. Зато тем, которые были завербованы в Стамбуле, новость оказалась невероятной. Но и оспаривать утверждение никто не стал. Я же продолжил:

— Ну так вот, это у них на капиталистическом Западе их капиталистическое Рождество, а у нас на социалистическом Востоке — наш социалистический Новый год и наш социалистический Дед Мороз. Между прочим, реально социалистический, потому что не какой-то там христианский святой, а самый что ни на есть языческий бог.

— Как бог? — удивился кто-то из бойцов.

— Если вдруг кто не знал или забыл, то да, именно так, — усмехнулся я. — Раньше, в настоящие, правильные времена, люди украшали ёлку и вешали на неё подарки не друг для друга, а именно для него, для Деда Мороза. Чтобы он слишком сильно не морозил. Ну а потом как-то постепенно эти украшения превратились из жертвы богу в детских подарки. И если вы посмотрите под нашу ёлку, там тоже есть много чего для детей: не только фрукты, конфеты и прочие сладости, что на столах, а настоящие ценные подарки.

Да, признаю, это была моя очень вольная интерпретация фольклора. На чём дискуссия, можно сказать, сразу же и закончилась. Все побежали смотреть, какие же там подарки.

— Ты уверен, что именно так и было? — спросила меня Любовь Орлова, когда нас никто не слышал.

— На самом деле я уверен, что было совсем не так. Историю Нового года и новогодних ёлок я прекрасно знаю. Но именно моя версия мне больше нравится.

На самом деле были и другие вопросы. Куда больше народу возмущалось по поводу моего художественного оформления задней стены. Я там всего лишь вывесил флаги, и не просто так, а целых три: Российской империи, СССР и Российской Федерации. И тут я не собирался никого слушать и ничего менять.

Кстати, о Дедах Морозах и Снегурочках. Естественно, они у нас были. Мало того, я о костюмах позаботился ещё в Стамбуле, когда шил себе одежду. С Дедом Морозом понятно — шуба, а на деле просто халат красного или синего бархата, отороченный белым мехом. Ну а самого кандидата найти несложно: главным требованием была белая борода соответствующих размеров. Я даже не помню, откуда этот старик: то ли из Минска, то ли из Варшавы. Да и какая разница, так как ничего делать ему не требовалось, просто ещё одна декорация.

А вот Снегурочкой была категорически отказавшаяся до этого Любовь Орлова. И нет, она не передумала. Просто ещё тогда, когда они с Машей Вороновой в Стамбуле заказывали себе огромное количество всяких нарядов, я выбрал яркую голубую парчу с белыми узорами и заказал соответствующее платье её же размеров. То есть очень короткое, где-то до середины бедра, но отороченное белым мехом и с длинными рукавами, тоже с белыми меховыми манжетами. И выдал своей подруге получившийся наряд в качестве сценического для исполнения новогодних песен.

Это в моё время в таком костюме сразу опознаешь Снегурочку и ни за что не перепутаешь. Но поскольку сейчас образ пока ещё не сложился, то даже подозрений не возникло.

На тот случай, если бы Любовь Орлова всё-таки заподозрила неладное, у меня был запасной план. Я просто заказал ещё под десяток таких же нарядов на девочек разного возраста. Не согласилась бы моя подруга — выбрали бы кого-нибудь из детей эвакуируемых. Ну так я им и раздал то, что не понадобилось, вернее — не самим детям, а их родителям. И сейчас вокруг Любови Орловой крутился ещё десяток таких же снегурочек.

А раз уж начал заморачиваться новогодними костюмами, то заказал не только эти, но и 'Красных Шапочек', и 'Феечек'. Опять же — на девочек разного возраста. Мальчики в основном были пиратами и гусарами. Думал ещё о космонавтах, но сейчас такое вряд ли кто без долгих объяснений сошьёт. И тоже всё это отдал родителям — они уже сами разбирались, хотят готовое или будут делать сами, если, конечно, за полдня успеют что-то сшить.

Президент из меня получился не самый лучший. А может быть, наоборот — самый лучший. Потому что моё новогоднее обращение к стране получилось совсем уж коротким. Просто поздравление, пожелание всего наилучшего и обещание, что мы победим. Я точно знаю, я из будущего.

Ну а дальше шёл новогодний концерт из заранее заготовленных песен. Если поставить ангар с пристыкованными к нему бытовками вообще труда не составило: просто выбрали ровное место, и я выложил всю конструкцию туда. То с радиостанцией, а вернее с антенной, пришлось повозиться. И тогда я понял, что ставить специальную радиорубку, из которой раньше выходили в эфир, смысла не имеет. Вернее, она тоже стояла как положено, просто перекинул по-быстрому кабель микрофона прямо в ангар и вещали оттуда.

Организовали небольшую сцену прямо под ёлкой, откуда в начале выступил я, а потом звучали все песни новогоднего концерта. Акустика в этом ангаре не очень? Да при современной принимающей аппаратуре вообще не важно, какая там акустика. Зато аплодисменты настоящих живых слушателей тоже уносились в эфир.

Вот и закончился первый мой год в прошлом. Во всяком случае — официальный 1941 год. Но полный год, а вместе с ним и системное испытание, закончатся летом 1942 наступившего года.

Небольшой эксперимент с иллюстрациями к этой главе:

https://author.today/post/862304

Глава 23 Маргарита Орлова

После новогодней ночи Любовь Орлова обратилась ко мне со странной просьбой: слетать в одно место и кое-что проверить. Сама по себе просьба, может быть, и не была странной, если бы не та неуверенность, с которой подруга меня просила, плюс нежелание признаваться, зачем ей это надо. Она очень неохотно рассказывала, куда именно надо лететь, а уж зачем — тем более. Приходилось чуть ли не вытягивать каждое слово по отдельности.

В результате узнал даже больше, чем если бы она сразу всё сама рассказала. Я никогда не спрашивал свою подругу, как и почему она тогда оказалась одна и голодная в лесу. По принципу: если захочет, то сама и расскажет. Она, видимо, не хотела и никогда не поднимала эту тему. Вот теперь и узнал: и как она там оказалась, и почему именно ничего об этом не говорила.

Они тогда не успели эвакуироваться и решили спрятаться от немцев в своём родовом поместье. Они — это сама Любовь Орлова и её сестра Маргарита. Понятно, что планировали заявиться в деревню не как потомки бывших владельцев Орловых. Решили изобразить из себя внучек одной из крестьянок, которая когда-то подалась в город. Мало того что могли рассказать, кто она такая, откуда и почему, так ещё и документы выправили, к которым не придерёшься.

Учитывая, как легко Любовь Орлова смогла организовать нам студенческие билеты, зная все входы и выходы, а также кому и сколько надо дать, то и тут ничего удивительного. Их план был, может, и авантюрен, но детально проработан, опираясь на знание советской бюрократии.

Может, в мирное время посетить своё бывшее поместье не являлось такой уж проблемой. Однако сёстры не рассчитали, что во время войны условия совершенно другие. В общем, ничего у них не получилось. И если бы только проблемы логистики — тогда ладно. Нарвались на немцев, и кончилось это очень плохо. Моя подруга сбежала, а её сестра не смогла. Потом девушка скиталась около недели по лесам и случайно вышла на мою поляну, обнаружив её по запаху каши.

Почему ничего мне тогда не рассказала? Сестра не просто не смогла убежать — Любовь Орлова видела Маргариту мертвой. И это на неё очень сильно повлияло. Можно сказать — изменило.

— Так зачем нам лететь туда и что-то проверять? — не понял я.

— Мне приснилось, что Марго выжила, добралась до деревни, но сейчас ей очень плохо, — неуверенно призналась подруга.

— Так вы двойняшки? — догадался я. — Не раз читал, что близнецы способны иногда чувствовать друг друга на расстоянии.

— Нет, мы не двойняшки, — возразила Любовь Орлова. — Маргарита старше меня на три года. Причём ровно на три года: у нас день рождения в один и тот же день.

— Тогда странно, — усомнился я. — Имею в виду не день рождения, такое случается, а твои вещие сны.

— Ничего странного, — не согласилась подруга. — Я иногда чувствую сестру. Причём именно тогда, когда ей плохо. Ещё ни разу не ошибалась.

— Ладно, слетаем, — согласился я.

Не видел причин ей отказывать. Даже если это всего лишь сон, какая разница? Слетать примерно в тот район Белоруссии, где мы и так довольно часто прячемся на болотах? Ну что ж, слетаем, заодно ещё раз посетим тот самый схрон контрабандистов. Может быть, ещё что-нибудь устроим. Спонтанная экспедиция в тыл врага? И что тут такого? Большая часть моих действий в этом времени как раз и являются спонтанными.

— Так просто? — почему-то удивилась подруга.

— Да, именно просто, — подтвердил я. — Нет, если ты хочешь сложно, то попроси Машу Воронову — она наверняка что-нибудь придумает. Через полюс, например, можно лететь или ещё раз через Стамбул.

— Не надо через полюс, — тут же возразила Любовь Орлова, словно опасаясь, что мы действительно можем проложить такой странный маршрут.

После чего обняла меня и почему-то заплакала. Причём странно заплакала: можно сказать, обречённо, а не так, как плачут от радости. Пришлось опять много раз спрашивать, выяснять, в чём дело.

Новость для меня оказалась совершенно неожиданной. Моя подруга, соратница, любовница, невеста и будущая жена в одном флаконе почему-то была абсолютно уверена, что её сестра меня у неё уведёт. И рассматривала это даже не как вероятность, а как абсолютную истину, не требующую доказательства. Эта иррациональная убежденность в превосходстве сестры лично мне вообще была непонятна.

Любовь Орлова с самого детства любила, обожала и, можно сказать, боготворила свою старшую сестру Маргариту. И абсолютно всё и всегда ей прощала. Даже не так — абсолютно все её поступки считала правильными и само собой разумеющимися. Поэтому даже прощения не требующими.

Даже то, что Маргарита всегда забирала себе всех мужчин, которые нравились самой Любови, тоже считала нормальным. И теперь была уверена, что точно так же будет и со мной. Такой вот неизбежный сценарий.

— А меня кто-нибудь спрашивать будет? — усмехнулся я. — Или ты уже всё и за свою сестру, и за меня решить успела?

— Ты не понимаешь, — не согласилась Любовь Орлова. — Маргарита — она такая. Все мужчины всегда липли к ней. Стоило ей захотеть, и любой становился её.

— Ну тогда тем более можешь не переживать, — заверил я свою подругу. — На карту смотреть точно не буду.

— Какую карту? — не поняла она.

Пришлось рассказывать анекдот про Петьку с Чапаевым.

— Ты куда это отправился? — спросил Чапаев Петьку, когда увидел того идущего в выстиранной и отглаженной форме и с большим пакетом цветов.

— К Анке свататься иду, — ответил тот.

— Да ты что?! Она же со всей Кубанью спала!

— Точно? — не поверил Петька.

— Точно, — подтвердил Чапаев.

— Тогда не пойду, — ответил Петька и отправился назад.

На следующее утро Василий Иванович видит Петьку опять в выстиранной, выглаженной форме и с ещё большим букетом цветов.

— А на этот раз куда? — спрашивает Чапаев.

— К нашей Анке свататься иду, — опять повторяет Петька.

— Да ты что?! Я же тебе вчера говорил: она же со всей Кубанью спала.

— Знаешь, Василий Иванович, я вчера на карте посмотрел... Да сколько той Кубани?!

Таким вот грубоватым юмором я пытался сбить градус её пафосного преклонения перед 'всесильной' сестрой. Выслушав анекдот, Любовь Орлова не засмеялась. Но и оправдывать свою сестру тоже не стала. Она вообще на какое-то время зависла, что-то обдумывая. До меня не сразу дошло, что она пытается пересчитать всех бывших кавалеров своей сестры, сравнивая, тянет ли это на всю Кубань или нет.

Позже, когда мы летели в комфортном салоне 'Тайфуна', девушка призналась, что действительно пыталась посчитать. И так и не пришла к однозначным выводам. Это смотря как оценивать бывших любовников её сестры. А там была в основном богема: поэты, писатели, артисты, художники, чиновники. Правда, с кем она именно спала, а с кем только изображала — никогда не признавалась. Так что точный подсчёт был невозможен.

Этот пёстрый список поклонников рисовал в моём воображении образ женщины, привыкшей коллекционировать таланты и чины. Лично мне такая вряд ли понравится. А даже если понравится, не уверен что захочу быть экспонатом в её коллекции. О чём сразу же и заверил свою подругу. Правда, та всего лишь в очередной раз повторила, что я не понимаю.

Например, кумиром Маргариты Орловой была другая Маргарита. Та самая, булгаковская. Тем более что та была знакома с первоисточником, а именно с самим автором. Причём довольно близко. Однако насколько именно близко — никогда не признавалась, но не запрещала другим думать, что автор писал свою Маргариту именно с неё. И вот за такой персоной — это если она, конечно, выжила и сон моей подруги был настоящим, а не просто сном, — мы летели.